Kira Borodulina

Сайт автора

Запахи снов

Я такой же как ты иностранец
В наш пластмассовый век…
«Небо молчит»

 

Раз
Он вышел из дома, чтобы купить сигарет. Середина буднего дня, город как обычно суетится, бурлит, спешит. Серое октябрьское небо, ни намека не солнце. Он не чувствовал ни пронизывающего ветра, ни мелкого дождя. В целом хороший день, можно куда-нибудь сходить, прогуляться.
Вдруг в поле зрения появилась девушка. Сначала он подумал, это парень. Она шла очень медленно, низко опустив голову, засунув руки в карманы черной непромокаемой куртки с капюшоном. Шла неровно, словно у нее кружилась голова, и когда девушка вдруг упала, он не удивился. Никто не остановился, не взглянул на нее, не изъявил желания помочь. Город жил своей жизнью, люди бежали по своим делам.
Он подошел к ней, перевернул на спину, потормошил, похлопал по щекам. Бог знает, что делать в таких случаях… ему не доводилось с этим сталкиваться. Хотелось встать и закричать на всю улицу: «ну помогите хоть кто-нибудь, неужели не видите?!» Однако он этого не сделал. Вынул из кармана мобильник, вызвал скорую. Хорошо, что неподалеку есть лавка и можно перетащить девчонку туда, а не сидеть на асфальте. Он снял с нее наушники, прислушался к лившейся оттуда музыке. Узнал ее, но забыл, что играло. В другом кармане куртки оказался мобильник – простенький, тонкий. Надо позвонить родным – мелькнула мысль. Он пролистал телефонную книжку, нашел номера мамы и папы, но почему-то не решился нажать кнопку вызова. Наверное, пока не стоит их пугать. Вот если она не оклемается после медицинской помощи, тогда он позвонит.
Интересно, как ее зовут? Он понимал, что не должен этого делать, но открыл входящие эсэмэски и стал читать. Некоторые были на английском, и некто Дой обращался к ней «Дэби». В телефонной книжке был этот Дой с явно заграничным номером. В конце каждой его смски признание в любви. Написаны они грамотно, даже со знаками препинания. Он едва слышно хмыкнул, заглянул в отправленные, в исходящие, но не нашел ее ответов. Он смотрел и в черновиках, и в «других файлах», начисто забыв, что роется в телефоне незнакомой девушки, которая лежит без сознания на лавке. Ее золотая голова у него на коленях. Странная пустота, почти прострация. Иногда он задумывался, как поведет себя, если станет свидетелем подобного случая. Считал это нервным и страшным. Но вот спокойно сидит на лавке и ждет скорой помощи, сожалея, что не успел купить сигарет.

osen'
Больше смсок не обнаружил, и неоткуда узнать ее настоящее имя. Пока не приехала скорая, он рассматривал ее руки с тонкими запястьями и довольно длинными и широкими кистями, что казалось непропорциональным. Пальцы длинные, ровные. Ногти не накрашены, колец нет.
Когда машина скорой помощи остановилась возле лавки, он, как ему казалось, незаметно, отправил девчонкин плеер и телефон в свои бездонные карманы. Помог перенести пострадавшую в машину, объясняя, что не родственник и не друг и вообще тут не при чем.
— Но вы можете поехать с нами?
А почему нет? Вот и прогулялся…
Он ведь будет волноваться, если не поедет, будет думать о ней и даже не узнает, куда позвонить, чтобы справиться о ее состоянии.
Ее быстро привели в чувство с помощью нашатыря, но продержали в больнице битый час. Она жаловалась на головокружение, учащенное сердцебиение и темноту перед глазами. Такое продолжается уже не одну неделю. Возможно, просто осень, перемена погоды и обострение хронических заболеваний. Он сразу догадался, что она нездорова. Врачи предложили сдать анализы и пройти обследование. Она не хотела обивать пороги и сидеть в очередях. Он понял только, что у нее проблемы с центральной нервной системой, а больше ничего не слышал. Врач измерил ей давление, но оно оказалось отменным.
— А что помогает?
— Кофе, шоколад, — ответила она, — но теперь этого мало. Надо что-то посерьезнее. Иногда коньяк, но трудно достать настоящий, не коньячный спирт…
— Это да. В общем, помогает то, что при низком давлении. Курите?
— Нет.
И правильно, — подумал он, — как противно зависеть от этих дурацких палочек!
— В вашем случае помогло бы – сосуды расширяет.
Ну и врач! Он бы еще кокаина прописал, от него вообще все на свете расширится!
— Правда потом резко сужает и на легкие плохо действует, — добавил он, улыбнувшись.
Она улыбнулась в ответ – немного вымученно, бескровными губами. Она все еще чрезвычайно бледна.
— Все-таки надо выяснять, в чем тут дело. Я дам вам направление…
Она свернула листок и положила в карман. Не обнаружив там своих сокровищ, она испуганно посмотрела на него. Он молча кивнул, и она опять повернулась к доктору. Странно, что он вообще тут сидит… разве не должен он ждать в коридоре?
Когда ее отпустили, он вызвался проводить ее на остановку и даже доехать с ней до дома, но от последнего она отказалась. Какое-то время они шли молча. Потом она попросила свои наушники и телефон.
— Да, точно! – он рассмеялся. – Прости, я полистал телефонную книжку, хотел позвонить кому-нибудь из твоих…
— Хорошо, что не стал, — одобрила она, запихивая телефон в один карман, а плеер в другой.
Он признался, что и плеер успел поэксплуатировать, пока ждал ее. Похвалил наушники и прокомментировал услышанную музыку.
— Рада, что тебе понравилось, — улыбнулась она, — я сейчас совершенно не знаю, что слушать. Мучительно хочется новенького…
— Мне тоже.
Оказалось, о музыке с ней можно говорить часами. В ожидании транспорта он поддерживал ее под руку, опасаясь, что она еще недостаточно хорошо себя чувствует, и упорно предлагал сопровождение до дома, которое она столь же упорно отвергала.
— Кстати, сколько времени?
— Половина пятого, — ответил он, взглянув на мобильник.
— Неудачное время для отъезда.
— Может, попробуем позже? Тебе не помешает выпить кофе, — предложил он, улыбнувшись, и тут же себя за это отругал.
Ее взгляд уткнулся в кафе на углу улицы.
— Кофе у них такими порциями, толку никакого. Да и сахару мало дают. Лучше крепкого чая. Хорошего и много! – засмеялась она.
И они отошли от остановки. Потом он героически пытался угостить ее чаем, но она упрямо отпихивала его от стойки и расплачивалась сама, говоря, что он и так много сделал для нее. Он же объяснял, что просто хорошо воспитан и ни на что не намекает.
Они долго пили чай и говорили. Уже давно он ни с кем так не общался, в чем и признался ей.
— Знаешь, прошлой осенью я так мечтала о друге, — улыбнулась она, — именно о друге, непременно мужского пола. С парнями во многом проще. Подруги у меня есть, а друга не хватает.
Он хотел спросить, есть ли у нее парень и кто такой Дой, но осекся. Не стал также говорить, что у него есть девушка, но в последнее время они перестали понимать друг друга. Его приход к православию благоверная восприняла как помешательство. И, несмотря на воцерковление, он никак не бросит курить…
— Я с удовольствием стану твоим другом, — он пожал ее руку.
Умолчал о том, что не верит в дружбу между парнем и девушкой, но большего предложить пока не сможет. Хотя, их отношения с якобы второй половиной не продержатся долго, это ясно. Просто привычка.
Они говорили о «Пинк флойде» и о Милен Фармер, о том, как любят осень и о самых призрачных ощущениях и впечатлениях. Когда он таки посадил ее в маршрутку, и за ней захлопнулась дверь, он вдруг осознал, что не спросил, чем она занимается в жизни, не записал номер ее телефона и даже не узнал ее имени.
Маршрутка мелькнула желтым пятном на задворках сознания. И исчезла. Навсегда. Прочь из его жизни. Он схватился за голову и с отчаянием, которого до сих пор в себе не подозревал, закричал. Вся улица испуганно замерла...
И проснулся. Сердечный грохот выламывал ребра. Найди меня, только найди меня… как хочешь! Где хочешь! И я буду искать тебя, всю жизнь буду искать…
Он откинулся на подушку и заставил себя открыть глаза. Комната с белым потолком, с правом на надежду. Дыханье постепенно выравнивалось, сердце успокаивалось. Он понял, что проснулся от собственного крика. Но вовремя. Пора вставать…

Два
— Представляешь, мои болезни мне уже сниться начали!
Арсений слушал ее, помешивая сахар в чашке чая. Они знакомы с детства, и она никогда не жаловалась, хотя проблемы со здоровьем были всегда, для него это не секрет.
— Тебе надо провериться нормально, — посоветовал он, — я стоматолог, что я могу тебе сказать? Симптомы, которые описываешь, могут характеризовать серьезные заболевания центральной нервной системы на ранней стадии. Но они могут перерасти в…
— Да знаю я, — она махнула рукой и села напротив, поставив перед собой кружку с чаем, — но я даже не представляю, куда с этим идти. К терапевту? Скажет, сдавай анализы. Томографию сразу делать, наверное, не стоит. Да и вряд ли получится.
— Скорее всего, ты придешь к тому, что останешься дома, дождешься пока все пройдет само до очередного раза и успокоишься. Как с ушами.
Она усмехнулась.
— Ну, я тогда собиралась, однако все прошло, а после драки махать кулаками вроде не за чем. Я не виновата, что у них прием только во вторник и в пятницу. В пятницу в ухо надуло, ко вторнику прошло.
Арсений что-то крякнул и отмахнулся. Какое-то время они молчали, но вскоре он вернулся к началу разговора:
— Так что тебе снилось?
— Что я прямо на улице в обморок шлепнулась. Так в последнее время голова кружится и в глазах темнеет, даже во сне не оставляет!
— И чем дело кончилось?
— А это важно? разве ты в сны веришь?
— Нет, просто интересно.
— Какой-то парень меня подобрал, скорую вызвал, те приехали, нашатырем оклемали и отпустили. А с парнем мы в кафе посидели, чая попили.
Сенька не разделял мнения о бестолковой скучности чужих снов, ему даже нравилось анализировать бред в чужом сознании. В данном случае хотелось больше деталей, но подруга никогда не отличалась многословием. Он не знал людей, способных так искусно передать суть любого дела в двух-трех предложениях.
— А что за парень?
— Незнакомый. Как выглядел толком не помню – вроде чуть выше среднего роста, волосы прямые, до плеч, а цвета не помню. Во всем черном. Лица тоже не разглядела.
— Естественно, типичный герой твоего романа! – ему ли не знать механизмы сна! Желаемое, действительное, впечатления дня и детские страхи…
— Как ни странно, нет. Во всяком случае, мне тогда так не показалось. Я забыла спросить его имя, хотя помню, мы очень долго обсуждали другие темы. Он меня тоже не спрашивал о семье и работе, о возрасте и планах. Нашлось, о чем поговорить. Хороший сон. Проснулась с некоторым сожалением.
— Может, еще увидишь, такое бывает.
— Может.
Но она сомневалась. Она редко помнила сны и была убеждена, что вовсе их не видит. Арсений как-то объяснял, что во время фазы сновидений глазное яблоко быстро движется под веками, а при нарушениях ЦНС этого может и не происходить, что, разумеется, не говорит об отсутствии сновидений. Возможно, что фаза парадоксального сна менее длительная и наступает не так часто, как у здоровых людей – через 70-100 минут. Быть может всего раз или два за ночь. Человек, разбуженный во время парадоксального сна, хорошо помнит сновидение, и у нее такое случалось. В детстве и подростковом возрасте сны ей снились так редко, что она их записывала и очень любила перечитывать записи. Не с целью толкований она вела этот странный дневник, а с целью погружения в особую атмосферу снов. Хоть этот мир не был ей родным, и она никогда не видела кошмаров или экшенов с погонями, как некоторые, вся ее жизнь зачастую напоминала сон – с головокружениями и темнотой перед глазами, все предметы и явления казались не более реальными. Только во время сна лежишь и не боишься упасть. Во сне не бывает больно, и не мучают страшные мысли. Зачастую помнишь, что проснешься, и все закончится, а уж обрадует это или огорчит, зависит только от сюжета. Теперь она не могла вспомнить, почему перестала записывать сны. То ли ей не хватало времени, и все по-настоящему важное она фиксировала в личном дневнике, то ли снов стало слишком мало. В двенадцать лет графомания не знала предела: дневник погоды географическими символами, дневник подарков, читательский… а не проще ли записать все в одну тетрадку и разбить свой день на маленькую вечность, как сказал Гёте?

sny
Этот сон не давал ей покоя, но не из-за парня, а из-за самочувствия. Накануне она читала в интернете о болезнях центральной нервной системы и самой безобидной оказалась мигрень, которая мучила ее вторую неделю. Среди прочих значились эпилепсия, инсульт и полная атрофия зрительных, слуховых и осязательных функций. Моторных, вероятно, тоже. Делиться опасениями с врачом, пусть и стоматологом, который был еще и лучшим другом, она не хотела. Чужая боль всегда находила место в Сенькином сердце. Он рано лишился матери, и кроме отца и деда у него не осталось родственников. Мама была сиротой и выросла в детдоме. Отец так любил ее, что не допускал мысли о повторной женитьбе и всю жизнь посвятил сыну. После школы Арсений уехал учиться в тверскую медицинскую академию и приезжал только летом. Совершенно другим человеком: осунувшимся, бледным, похудевшим на семь килограмм, уставшим, угрюмым. С годами он привык к нагрузкам и ответственности врачебной практики. Многие предрекали скорый конец их дружбе потому, что Арсений сильно изменится и не найдет в этой дружбе ничего для себя интересного, а привычной радости покажется мало. Ее удивляло, что эти говоруны не учитывали возможность и ее изменений. Все меняются, особенно в переломный этап. Обучение в вузе, когда только пробуешь на вкус настоящую жизнь, смотришь на людей, осознаешь себя и свое место среди них, профессионально самоопределяешься. А ведь она изменилась еще больше, чем Арсений. Вместо стеснительной, молчаливой девушки с вихрастой челкой над очками, она превратилась в веселую, остроумную раскованную барышню. Стекла очков стали тоньше, волосы короче, челка отросла. Сенька из неугомонного егозы превратился в просто энергичного, увлеченного своим делом врача, который никогда не откажет друзьям в пломбе, и многие нагло пользовались его добротой. Ему нравилось, что с подругой можно обсуждать все, даже то, чего раньше он не решился бы высказать. Нравилось ее открытое лицо, хотя и кудрявая челка была забавной. Хорошо, что очки больше не занимают пол-лица, из-за чего оно прежде казалось невнятным. А еще она очень похудела, но это ей шло. Арсений не раз ловил себя на мысли, что любуется ею, хотя привычность к подруге не позволяла назвать ее красавицей. В ней было нечто другое. Харизма,. Что-то, обращающее на себя внимание. Что-то и заражающее.
Ее слегка напрягала молчаливость, несвойственная Сеньке в прошлом. Она привыкла, что каждое чувство и каждую беглую мысль он лавиной обрушивал на окружающих, а теперь это немногословие звучало несколько зловеще. Значит, в его голове бродят мысли, которыми он не хотел ни с кем делиться, а в них будто притаился двоякий смысл и скрытая угроза. Когда она, задумавшись, улетала в другое измерение и теряла нить разговора или вовсе забывала о присутствии собеседника – это считалось нормальным. К Сеньке в таком амплуа трудно привыкнуть. И вот уже три года они привыкали друг к другу, находя это увлекательным, полным сюрпризов.
После чая она ушла в комнату переодеться. Сенька предложил подбросить подругу в город, и она не отказалась. Вообще, у него оставалось все меньше времени на встречи с друзьями, но если выдавалась пара часов в день, он навещал ее. Лучшего друга у него нет, даже среди парней.
— А куда тебе нужно? – крикнул он.
— В книжный.
Все-таки хорошо, что заработал на машину. Удобно и не ему одному. Ковыряние в вонючих ртах чего-то стоит. Она иногда подтрунивала над этим, а он отвечал, проктологам хуже. Да и обращаются к ним реже, а вот зубы у населения портятся регулярно. И с таким питанием скоро будут гнить еще быстрее.
Ей нравилось ездить с Арсением. Он не так маниакально следит за чистотой машины, как ее отец, но там всегда уютно и хорошо пахнет. Особенно уютно в дождливые дни, когда город живет в ускоренном темпе. По стеклам ползут капли дождя и размывают городскую серость, примешивая к ней расплывшиеся огни стоп-сигналов, мигалок, фар, светофоров, и фонарей. А в салоне любимая музыка, тихо жужжит печка, и сухо, светло и тепло. Но сегодня дождя не ожидалось – просто серо и прохладно как бывает в середине октября. Сеня остановил машину недалеко от торгового центра, не заезжая на стоянку.
— Вот это место и снилось мне, — припомнила она взволнованно.
Он быстро поцеловал ее в щеку и сказал:
— Не бери в голову, это всего лишь локализация твоих страхов.
Она тоже чмокнула его в щеку. Потребность в особенных прощаниях и приветствиях появилась не так давно, но никто уже не помнит, с чего и когда именно. Она всегда немного завидовала парням – жмут руки даже едва знакомым. Девчонки ее факультета любили целовать воздух над ухом подруги, слегка соприкасаясь щеками, но она таких поцелуев не понимала и своих подруг просто обнимала. С друзьями мужского пола объятия были случаем исключительным и даже с почти родным Сеней не прижились. А поцелуи – частенько и с удовольствием. Все по-настоящему, никакого интеллигентского лицемерия. Она не красила губы, встречаясь с ним, о чем сразу предупреждала.
Бодрым шагом она устремилась к торговому центру. Можно сказать, сегодня праздник – по завершении хорошей работы всегда легко на душе. Надо отпраздновать свободу и хоть как-то улучшить настроение, которое взяло моду портиться. Физическая боль надламывает морально, а моральный упадок может со временем перерасти в телесные недомогания. Осенью многие этому подвержены. Особенно когда тебе всего двадцать пять, хочется творческой и профессиональной реализации, но сама не знаешь, в каком направлении двигаться и стоит ли вообще. Тогда находишь смысл в самообразовании без далеко идущей цели. Конечно, это не жизнь по принципу «день прошел и ладно» и не пустое коротание дней в интернете, но все же… ей все чаще казалось, что она, будучи творческим человеком, упорно искала оправдание своему существованию или пыталась сообщить ему какой-то идиотский смысл. Появилось время на одиночество, поэтому она старалась организовать жизнь так, чтобы не задумываться. Не вспоминать, насколько чудовищно одна. Лет семь назад подвергала такие мысли резкой критике и осуждала бегство от себя в какой бы то ни было форме, но, вероятно, с возрастом многое воспринимаешь иначе.
Сегодня же настроение на редкость солнечное. Она купила книги, которые давно присмотрела, но не решалась потратиться, прошлась по магазинам одежды. Примерив фиолетовую беретку и плюшевый ярко-голубой свитер, она решила потратиться и на них. Беретку давно искала, но за такую смешную цену не чаяла купить, а теплый свитер пригодится холодной зимой. Еще пара таких – и будет совсем не холодно в жиденьком пуховике. Лучше, чем копить на дубленку или шубу.
От пестрых и ярких витрин у нее всегда кружилась голова, и звенело в ушах, поэтому решила зайти в приснившееся кафе на углу и выпить чая. Там хорошая музыка, темно и немноголюдно. Но не в этот раз. В любимом зале шумно, так что пришлось сесть недалеко от стойки. Бросив сумку на стул и погладывая на нее через плечо, сделала заказ. Музыка если и была хорошей, абсолютно не слышна из-за разговоров. Она достала плеер и, надев наушники, включила «Унхайлиг». Немецкая сцена привлекала ее своей ритмичностью и плотным индустриальным звучанием, а также ненавязчивыми, можно сказать, непритязательными голосами вокалистов. От совершенства устаешь. Хочется чего-то земного. Проникновенной интимности вместо эпичной масштабности и простых слов вместо высокопарных изречений.
Одинокий чай принесли подозрительно поздно. Жаль, нет ноутбука, хотя вряд ли она бы таскалась с ним по магазинам… неужели занятость мы определяем сидением за компьютером или в интернете? Нет, ее заносит. Чтобы чем-то себя занять, она стала перечитывать сохранившиеся смски Доя. Разозлившись на него как-то, она с легкостью поудаляла самые поэтичные. Именно сейчас пришлось об этом пожалеть. Наверное, каждой женщине нужно чувствовать себя красивой, любимой, почти необходимой. Даже если эти чувства она вызывает у мужчины, который находится на другом краю света. И возможно, это лишь красивые слова. Но хотелось верить, и она верила. Это просто интернетовская забава, ничего серьезного. Она могла бы рассказать ему гораздо больше личного, если бы и он относился к этому с большей легкостью. Но он оказался несовременно серьезным и отбил желание порхать по чужим чувствам бездумной бабочкой. Она теперь осторожна в словах. Он же обрушивал на нее весь шквал своих желаний.
В последнее время она часто думала о нем и скучала без писем. Но он молчал. Ее последнее письмо так и оставалось без ответа, а его последнее обещало беречь их дружбу и восстановить регулярную переписку, как только автор сего разберется с работой. Третий месяц молчание. Она и не подозревала, что можно скучать по тому, кого ни разу не видел и чей голос слышал только в телефонной трубке. В этом самом телефоне. Весной было другое — тогда она скучала по каждому его письму и как только отправляла свой ответ, уже начинала скучать. Влюбленность, которой иногда хорошо встряхнуть застоявшееся сердце и разбавить серые будни. Если бы он совсем исчез из ее жизни тогда, на полном ходу общения – она бы пережила это тяжелее. Он же угасал как призрачный сон, который еще несколько часов мнется в памяти, а на следующий день окончательно пропадает. Но от этого наваждения останутся письма и фотографии. Конечно, можно от всего избавиться, но стоит ли? Дивное было время. Как заметила подруга: ты хоть свежим воздухом подышала. Очень точное выражение. Впустила аромат романтики в затхлую жизнь. Но то было весной.
Допив чай, она какое-то время сидела, держа телефон в руке и слушая музыку, еще не чувствуя себя достаточно отдохнувшей, чтобы уходить. Да никто и не торопит, не выгоняет. Богиня… он перестал называть ее ангелом, когда она попросила, но от богини не отказался. Просто прозвище, надеюсь, ты не против? Много девочек в моей стране называют так. Только между нами. Как кодовый знак, символ или шифр, только для нас. Разуметься, она не возражала. Смешно мнить себя богиней, когда кружится голова и подкашиваются ноги.
Она вернулась домой в полупустой маршрутке, слушая уже другую музыку, которая причинила боль, напоминая о прошлом, но по каким-то причинам именно к этой музыке прикипает душа, и возвращаешься к ней постоянно. Доехали быстро, пробок не было. Она любит смотреть в тонированное стекло на вечерний город. Он кажется спокойней, словно отдыхает перед ночным буйством. Только начали зажить фонари. Жаль, незаметны опавшие листья вдоль дороги – она так любила их золотой вихрь! Обняв сумку и целлофановый пакет с покупками, она уютно устроилась у окна и думала то о Дое, то о Сеньке, то о приснившимся парне. Странный сон, но видимо, Арсений прав – надо успокоиться и забыть. Это всего-навсего проекция страхов. Теперь она чувствует себя намного лучше. Шопинг помогает хоть на пару часов. Завтра будет хуже, шмотками пустоту не забросать, и она это отлично помнит. Но о завтра лучше не думать. Иногда ей хотелось быстрее заснуть, чтобы отключиться от реальности и не проливать горьких слез о своем месте в ней и не чувствовать каждую клеточку тела, особенно если где-то отдавалось болью. Сны стали прибежищем, отрадой, возможностью не быть. Путешествие в никуда, потому что снов она толком не помнила. А значит, она, как Билли Пилигрим из «Бойни номер пять», отключалась от времени. Вот и сейчас, повертевшись перед домашними в новых одежках, выпив еще чаю и побродив по квартире, она закрылась в комнате, включила музыку, легла на пол и вскоре заснула.
Ей снился город, который она только что покинула. Она прыгнула в маршрутку, но не в ту, которая привезла ее домой, а в микроавтобус, где до поры пришлось ехать стоя. Когда неожиданно освободилось место, и никто из рядом стоящих его не занял, она присела. Вечер за стеклами освещенного салона казался более густым, чем едва различимые сумерки в темной маршрутке. Она знала, что у нее болит голова, хотя не чувствовала этого. Неприятно пульсирует в висках даже во сне и грозит разлиться болью. Жаль, она сидит не у окна и не может прислониться виском к прохладному стеклу, хоть ненадолго. Но чудом было уже то, что удалось сесть в такое время. Она долго выбирала, что послушать и остановилась на норвежских блэкстерах «Моргул», хоть и планировала оставить их до зимы. Плотность гитарных рифов на бронированной прослойке бласт-бита, рычащие и каркающие низкие голоса действовали на нее успокаивающе, возвращали силы после тяжелого дня и вытесняли из головы посторонние шумы и черные мысли. Она никогда не считала эту музыку холодной и мрачной. Скорее ламбада привела бы ее в уныние, а самыми мрачными казались слова «жить — это просто, жить – это классно». Такую музыку играли люди другого мира, не находившие в ее сердце созвучных струн.
Когда она начала засыпать в своем же сне от музыки и затяжной дороги, кто-то дотронулся до ее джинсового колена. В сознании опять замелькали желтые лампочки салона, сонные лица пассажиров, черно-серые одежды, сумочки, сиденья… напротив сидел парень, лицо которого показалось знакомым. Она сняла один наушник.
— Привет, — улыбнулся визави, — помнишь меня?
Он улыбался так светло и радостно, будто долго искал ее и наконец встретил. Ответить отрицательно значило выключить сияние улыбки и теплоту прикосновения.
— Смутно. Мы где-то встречались?
— Конечно! Я так жалею, что не попросил у тебя номер телефона и даже не узнал имени. Я знаю только…
Он резко замялся. Она подалась вперед, заинтересовавшись.
— Нет, ничего. Это другое, — отмахнулся парень.
— Я тоже не знаю твоего имени, — упрекнула она, слегка раздраженная этой недомолвкой.
Он представился. Она назвала свое настоящее имя — не сетевое и не прозвище. Это только для нас двоих, это будет нашей тайной…
— Мы пили чай и говорили о «Флойде», помнишь? – он убрал ладонь с ее колена и схватил ее за руку. Его ладонь показалась большой, но удивительно нежной, как у женщины.
— В прошлом сне?
— Да, в прошлом сне.
— А разве так бывает, что людям снятся одинаковые сны?
— Конечно, нет. Даже два малыша, выросшие вместе и в одинаковых условиях по-разному вспоминают о виденных ими в детстве одуванчиках.
— Почему? – заинтересовалась она.
— Потому что каждый видит свой одуванчик в другом секторе поля.
Арсений прав, это всего лишь проекция. Вот и сейчас она видит образ друга и слышит его голос, даже моделирует его слова, которых он не успел произнести. Это Арсений, просто выглядит иначе. И почему-то назвался другим именем.
— Ты мне не веришь? – он толковал ее молчание по-своему.
— Верю. Но если ты сам говоришь, что такое невозможно, как мы могли встретиться дважды?
— Может, кто-то из нас не спит? Или мы все же видим не совсем одинаковые сны…
Бред какой-то! Впрочем, во сне всегда бред…
— Куда едешь? – спросила она.
Он назвал ее район.
— У меня там друзья. Пригласили на репетицию.
— Так ты играешь?
— Нет, просто послушать хотел. Все равно вечер свободный.
— Что играют?
— Пост-панк.
Маршрутка остановилась, дверь отъехала, и ввалилась новая толпа народу.
— Сядь ко мне на колени, не занимай полсиденья.
Странно это – сесть на колени совершенно незнакомого парня в тесной маршрутке, пассажиры которой явно прислушиваются к их разговору. Но она не возражала. Только предупредила, что тяжелая, несмотря на худобу.
— Я переживу. Да тебе опять плохо!
Неужели так заметно? Голова тяжелела, в висках стучало, дышать трудно. И в то же время, не хотелось выходить из железной коробки. Кажется, за ее пределами мелкий дождь или мга… в любом случае, темно, холодно, мокро и неприятно. А согреться чужим теплом, прижаться к сердечному стуку и уткнуться носом в пушистые волосы – еще как приятно. Она отдала ему наушники, а сама слушала гудение двигателя и бормотание пассажиров. Он сказал, что в ее состоянии тяжелая музыка не столь эффективна, и она поверила, хотя в реальности отстаивала бы противоположную точку зрения.
Она проспала бы свою остановку, если бы лайн не поворачивал так ощутимо. Оклемавшись и выпустив вереницу пассажиров, она покинула насиженное место, ныряя в холодный осенний вечер. Заметив, что новый знакомый вышел за ней, она удивилась.
— Тебе же еще пару остановок ехать!
— Я не могу отпустить тебя одну в таком состоянии, — сказал он, — иначе буду дергаться, добралась ли ты благополучно.
Она пожала плечами, потому как протестовать не было смысла – микроавтобус отчалил. Но ей вдруг захотелось побыть одной и пройтись по обыкновению быстро, вжимая голову в плечи, надвинув капюшон на глаза.
— Ты опоздаешь к друзьям, а я себя чувствую вполне нормально, не надо со мной нянчиться.
— Ничего страшного если я приду чуть позже. Я не нянчусь, просто хочу отблагодарить тебя за хорошую компанию, новую музыку и увериться, что мы встретимся еще.
— А стоит ли?
— У тебя есть парень?
Она притормозила от такого вопроса.
— А что, все так серьезно? далеко идущие намерения?
— Представь себе, — усмехнулся он, — на легкий флирт я не настроен, да и не получается. Всегда все осложняется.
— Можно не осложнять. Мне было приятно с тобой общаться, и я непрочь встретиться еще, поболтать о «Флойде», но… больше дружбы предложить не могу.
— Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной. Как говорится, это отношения либо бывших, либо будущих любовников.
Как идиотски выстроена фраза, — подумала она, — либо, либо, любовников и бы-бу-бо… скороговорка, а не фраза.
— Знаешь, я в дружбу вообще не верю. Разве только в мужскую, но не солидарность ли это?
— Как же предлагаешь дружбу, если не веришь? – он рассмеялся.
— Предлагаю ту, на которую способна. Она может оказаться весьма концентрированной, так как в моей жизни друзей немного, и я не разбрасываюсь. Поверхностное общение не люблю, предпочитаю качество количеству.
— Но если у тебя есть парень, ему это вряд ли понравится…
— Разберемся. Ты хочешь стать моим другом?
Он молчал. У поворота на ее улицу они остановились. Темно и ни души вокруг.
— Мы уже пришли? – встрепенулся он.
— Нет. Дальше ты не пойдешь. Я живу вон в том доме и не надо провожать до двери.
— У тебя есть аська, контакт, что-нибудь? Спишемся?
— Я думала, хоть в нашем общении обойти этот дурацкий интернет… просто позвони если захочешь, этого достаточно.
— Еще бы! – он просиял. – Значит, мы будем чаще встречаться, слышать голоса друг друга, прикасаться друг к другу, дарить реальные подарки, пить вместе кофе…как здорово! И так естественно, так хорошо…
Она хотела повторить вопрос, но почему-то не могла. Стояла и выжидала. Словно через сито просеянные капли мги оседали на куртке, на очках, на волосах. Она явственнее уловила его запах – одеколоном он явно не злоупотреблял, но от влажности аромат проявился отчетливее. Он ей нравился. Ей всегда нравилось, когда в ассоциациях было за что зацепиться: тембр голоса, запах, цвет. Именно такой едва уловимый, а не отталкивающе удушливый, не запах бытовой химии или банального шампуня, а хорошего парфюма при умеренном использовании. Ведь даже хорошим можно испортить настроение. Ее отец часто меры не знал, а однажды чуть не удушил ее пшикнув «харлей дэвидсоном» в машине. Она поражалась непонятно откуда взявшийся резкости запаха и невозможности к нему принюхаться, но оказалось, он все время обновлялся. Всего два пшика в дефлекторы, — как позже пояснил папа. Никогда она не чувствовала такой радости, выходя из машины в морозный заснеженный двор. Глаза слезились, в носу щипало. А ведь такой родной «харлей»! но папе он почему-то не нравился, и он использовал его как освежитель.
— Не знаю, смогу ли я быть твоим другом, — наконец выговорил он, — но мне бы очень хотелось тебя снова увидеть…

Он проснулся. Диск давно кончился, но тишина не сразу разбудила. Он заснул прямо за компьютером, положив голову на сложенные руки. Шея затекла, руки онемели. Монитор погас, но вентилятор продолжал монотонно жужжать.
Как же он не успел сказать ей… он столько всего не успел сказать! Хотел быть остроумным – даже во сне!
Теперь он знает ее имя! И даже номер телефона. Только надо его вспомнить… он взял лист бумаги и стал записывать всплывающие в памяти цифры, но последовательность вылетела из головы совершенно. Он пробовал разные варианты, набирал номера и каждый раз слышал, что набранный номер не существует или заблокирован. Имя? а что ему даст одно ее имя? Он открыл страницу «контакта» и ввел ее имя в строку поиска. Ограничил своим городом. Знать бы хоть сколько ей лет и чем она занимается, где училась… но он ничего этого не знал, а потому находил кого угодно, только не ее.
Вдруг окончательно проснувшись, он оглянулся. Нет, он один. Никто не стоял за спиной и не мог высмеять его сонных маний. Лена ушла вчера, они не могли больше быть вместе. Он это давно осознал, но жалел ее. Она же его даже понять не хотела, а жалость променяла на презрение. Но теперь некому смеяться над ним, а чехарду со снами он не станет никому пересказывать. Можно ведь и самому над собой посмеяться. Видел девушку во сне пару раз, она назвала имя и телефон и вот, ты уже ищешь ее в интернете, в реальности, да еще веришь, что и ты ей снишься, и что вы смотрите одинаковые сны! Он еще раз оглянулся. Никого – дверной проем, темный коридор и тишина.
Надо ж было поверить в такую чушь! Он откатился в кресле на середину комнаты, встал и поплелся на кухню, включил электрочайник, бросил в кружку пакетик. Надо отдохнуть. Просто поменьше сидеть перед ящиком. Сходить погулять или почитать бумажную книгу. Когда в последний раз он это делал?
Дэби! Точно, она могла назваться этим именем в сети! Не все «В контакте» писали настоящие имена и фамилии, как он раньше не додумался?!
Он вернулся в комнату, сел за комп и опять открыл «контакт». Дэби… полно, и все не то. А может, Debi, как этот странный тип смсил на английском? И этих полно. Он застонал в голос. Неужели придется просматривать все эти страницы? Ограничил пол и город, получилось намного меньше. Нет, все не то. Хотя встречаются симпатичные интересные девчонки…
Чайник выключился с громким щелчком. А почему собственно «контакт»? Может, «фейсбук»? Он вскочил, побежал на кухню, налил кипятка в кружку и вернулся к компу. Так, фейсбук… там еще больше этих Дэби – там же полмира сидит, если не весь. Что вообще такое дэби? Имя или обычное слово со значением? В «лингво» он ничего не нашел, остался еще гугл-переводчик.
— Стоп себе думаю, а не дурак ли я? – сказал он вслух, рассеянно щелкая мышью, открывая все новые страницы.
Глаза остекленели. Он нашел в себе силы оторваться от монитора и бросил умоляющий взгляд на телефон.
— Позвони, ну хоть кто-нибудь! Прямо сейчас, мне так нужно!!
Но чуда не произошло. Значит, надо чудить самому. Он помотал головой, встал из-за стола, взял кружку с окрасившимся в чайный цвет кипятком и походил по комнате. Шея все еще болела, спина тоже, но совсем немного. Надо полежать, выпрямиться, расслабиться. Он впервые обрадовался, что в комнате нет ковра. Пол холодный, жесткий, но отрезвляет. Хорошо…
Непривычно тихо здесь. Надо включить что-нибудь. И просмотреть другие социальные сети. Он стал лихорадочно припоминать, какие еще есть. Их сейчас довольно много, но он их не любил, поэтому не регистрировался нигде кроме «контакта» и «фейсбука». И в тех-то появился ради Лены, раньше ему хватало почты и «аськи». Кстати, можно поискать в аське.
Отлепившись от голого, согретого его теплом пола, он допил чай и опять сел за ящик. Вошел в «контакт», написал Скелету с просьбой обшарить «твитер», «мир тесен», «одноклассников» и «майспейс» в поисках девушки под ником Дэби. Впрочем, имя он тоже написал и даже уточнил, сколько ей примерно лет и как она должна выглядеть. Скелет никогда не задавал лишних вопросов и работал в сети очень быстро. К тому же почти всегда был онлайн. Не прошло и пятнадцати минут, как он ответил, что поиски не дали результатов. И ничего не спросил. Какое чудо! Просто смешно подумать, что он мог бы ответить…
Только полдесятого. Вечера осенью такие холодные и неуютные. Но пожалуй, это ему сейчас на руку. Надо пойти проветриться, иначе можно рехнуться и ослепнуть. В последний раз он зашел в «контакт» и посмотрел, кто онлайн. Из приемлемых и географически близких друзей только Скелет. Предложить ему прогуляться – все равно, что напрашиваться в гости. В «аське» был только Сашка.
Я так и знал, что мне придется с тобой пить – ответил он на его предложение.
Пить я тебе не предлагал. И с чего ты это взял? – спросил он.
Ну это же естественно. Расставаться всегда тяжело, даже если отношения себя изживают. Привычка свыше нам дана…
Ах, это про Лену! Господи, да он забыл о ней еще до того, как она ушла! Подумав секунду, он решил, что Сашке можно рассказать все, но только при личной встрече.
Нет, у меня глюк другого плана. Печатать в лом, если хошь, давай все-таки выпьем, — набил он.
Сашка ответил ожерельем смайликов и согласился одолжить свой жилет, видимо, так и не поверив, что дело не в Лене.
Вечер вовсе не был холодным – по крайней мере, этого не ощущалось. Даже жаль – так хотелось взбодриться, продышаться. Какое-то время он шел с закрытыми глазами, давая им отдых от мерцания монитора. Он шел дворами и темными переулками, чтобы встречать меньше людей и насладиться тишиной.
Сашка уже ждал его у стойки. В кафешке было сильно накурено и народу в этот час много, но по большей части за столиками.
— Ну что, коньячку кружечку? – расплылся в улыбке Сашка.
— Сто грамм и хватит, — он сел на высокий табурет. Жаль, что в кафе, которое ему снилось, нет алкогольных напитков — не пришлось бы терпеть эту вонь и вездесущий телевизор.
— Старик, это просто нервы, — выслушав рассказ друга, заявил Сашка, — ты переживаешь расставание с девушкой, подсознательно хочешь ее кем-то заменить. Разумеется, кем-то, кто отвечает твоим нравственным и интеллектуальным запросам, — он хмыкнул, — твои подсознательные желания проецируются в сон. Как в «Трассе 60» помнишь? нарисовал – приснилось, приснилось – нарисовал. Это банальный антистресс или эскапизм от реальности. А то, что вы якобы видите один и тот же сон – бред чистой воды.
— Я знал, что ты мне все это скажешь, — он кивал, улыбаясь, — я и сам себе много раз говорил такое, но легче не становится. Я хочу ее найти.
Сашка так тяжело вздохнул, что бармен обернулся.
— Нет, ты пойми, — он подвинул стул ближе, — это не может быть просто сон, я слишком ясно помню все, почти каждое слово, каждый диалог. Там все последовательно, а во сне много бреда, сам понимаешь.
— Это говорит только о том, что ты и во сне не отдыхаешь, — Сашка не терял самообладания, — возьми недельку отпуска, съезди куда-нибудь, подыши воздухом, послушай тишину. Хочешь, палатку дам, в лесу поживи пару дней. Прохладно правда, но и спальник есть, теплые шмотки возьми. Жратвы тебе много не надо.
Идея ему понравилась, хотя порой возникало ощущение, что они говорят на разных языках.
— А делать что? спать?
— Читать, сидеть и думать. Да кому я все это говорю! Молиться!
— Саш, я только подхожу к этому, но пока еще не опытный пустынножитель.
— Знаешь, как иногда в кайф бывает просто посидеть одному, никуда не спешить, никого не видеть и не слышать, когда никто не достает… ноут не бери, хотя об этом я мог бы и не говорить. Пару дней — пролетят и не заметишь. Компании в такую погоду тебе точно никто не составит.
— В лесу как-то голо в такое время. И ты будто на виду, пусть и нет никого рядом.
— Спи днем, ночью гуляй – тогда точно не встретишь свою фею во сне, — усмехнулся Сашка.
— Вот я как раз ее встречал либо под утро, либо не поздним вечером…
— Господи, дай мне терпения… ну повесь в интернете объяву: ищу девушку, которую встречал во сне – скорее всего, сову, зовут так-то, лет примерно столько-то, слушает то-то и живет в таком-то районе. Приложи фоторобот. Откинутся романтично настроенные особы, которые не воспримут твои высказывания в прямом смысле, но вдруг откликнется и она?
— Классная идея! Надо разместить. В контакте?
— Да где угодно. И мне тоже сто грамм коньяка. Сил нет больше слушать твой вздор! Найдешь ты себе девчонку – это лишь вопрос времени, а пока…
От коньяка стало тепло и весело, поэтому бить Сашке лицо за такие слова не хотелось. А объяснять, что дело в другом, что он в кои-то веки человека видел, друга… можешь стать моим другом? Я не уверен, но… надо попытаться. Нет, объяснять бесполезно, Сашка — законченный прагматик, видящий в друге только жилет для слез и плечо в качестве опоры, в любви – физиологический аспект, а в себе самом – пользу обществу. Однако за плечо и жилет спасибо, на безрыбье и рак рыба. Одна надежда: после коньяка и Сашка расслабится. Почему люди так редко понимают, что ты не совета просишь, а утешения? Не жертвы, а милости… ему вовсе не нужно, чтобы кто-то решал его проблемы, но просто выслушать оказывается так сложно! Почти невозможно. По-доброму посмеяться, подбодрить, сказать что-нибудь веселое. Нет, все так и норовят залезть с ногами в душу, навести в ней порядок на свой лад и высмеять именно тебя, а не какие-то факты и обстоятельства.
— Когда сможешь палатку подогнать?
— Хоть завтра. До работы или после?
— Лучше после.
Сашка не уловил в этом скрытого смысла – это не его стихия. Хотелось утром поспать подольше…
Но этой ночью она ему не приснилась. Он вообще не помнил снов, ибо спал очень крепко. Остается только уйти в леса и ждать следующей трансляции, когда она будет «онлайн» в его сне. Наконец-то он выспится – на свежем воздухе спится и естся хорошо. Второе, правда, совсем не на руку, но…
Он насилу дождался Сашкиного приезда после шести вечера. Парень обязательный, привез палатку и спальник как обещал. Уже на следующее утро можно отправляться…

sny_osen'

Три
«Мысли о тебе приносят много радости, возвращают в ту прекрасную весну. И сколько бы ни припирались, сколько бы ни было у нас разногласий, я вспоминаю только хорошее. Думаю, и ты тоже. Недавно мне пришло в голову вот что: каково было бы вместе помолчать? Мы обменялись таким количеством слов и мыслей, причем каждое осталось в истории, а не растворилось в воздухе и не кануло в пустоту. Каждое слово жгло по сердцу. Порой мне казалось, что ты лучше меня самой помнил, что и когда я написала. Но совместное молчание – совсем другое дело. Так получилось, что со мной немногие могут молчать. Где-то я читала, что невозможность молчать с кем-то говорит о поверхностном общении. Наверно, так и есть. Хотя бы отчасти. Когда мы молчали с подругой детства, потому что нам не о чем стало говорить – обеим было вполне комфортно: она читала журналы, я либо слушала музыку в наушниках, либо что-то учила. Но мы сидели в одной комнате, и нас не напрягало такое необщение, хотя и близости уже не ощущалось. Лет с пятнадцати мы поняли, что расходимся.
Мы больше не смотрим вместе фильмы, не читаем друг другу стихи или рассказы, не слушаем музыку — она играет фоном, пока мы болтаем и пьем чай. Так молчать возможно было только с Танькой. Помню один скучный ноябрьский вечер, когда мне не очень хотелось общаться, а она пришла. Разговора хватило на пять минут, а потом мы просто лежали на полу, слушая «Металлику», и было здорово. Я знала, что ее это не напрягает – никто ведь не держит, можно встать и уйти. Вероятно, дома у нее нет возможности полежать и послушать музыку. Потом она взяла со столика книгу французских поэтов-декадентов и стала читать стихи. Она хорошо читает, мне всегда нравилось слушать ее. Даже в тот вечер, не обременяя чтение выразительностью, она впечатала Артюра Рембо в мою память навеки. Я потом находила это стихотворение о спящем солдате и ловила себя на мысли, что прочти я его сама, оно не впечатлило бы меня так сильно. Зрительно это просто буквы, просто строчки. И так всегда: находилось что-то, восстанавливающее наш эмоциональный контакт, казавшийся навеки потерянным. Когда она говорила, что ей понравилась какая-то песня из недавно мной подкинутых, но исполнителя не помнит, я прекрасно понимала, о какой мелодии идет речь. И раньше так было – мы вместе слушали «Арию» часами, не говоря ни слова, сидели в одной комнате, занимаясь каждая своим делом. Она часто печатала на моем компе свои рассказы, а я читала книги или просто лежала на диване, слушая музыку; она могла играть в «дьяблу», а я – записывать дурацкие мысли в дневник или строчить стихи. С Танькой возможно было многое, что теперь навсегда ушло из моей жизни, и никому не под силу вернуть.
Вот меня и заинтересовало, как было бы с тобой. Могли бы мы просто слушать музыку вместе, даже не глядя друг на друга? Или слушать дождь и ветер? Или смотреть вместе кино? И этого не узнаешь теперь… да и раньше вряд ли возможно…»
В дверь позвонили. Очень вовремя, потому что больше и сказать нечего. Это письмо она печатала исключительно для себя, на русском, зная, что никогда не переведет и не отправит. Просто хотелось разгрузить голову от мыслей.
Сенька. Как обычно с какими-то пирожными, вредными для зубов, по его же мнению. Но он все время покупал что-то к чаю и всегда разное.
— Только не заваривай с мятой, у тебя к ней какая-то нездоровая привязанность, — попросил он, располагаясь за кухонным столом.
Чай она заварила еще до его приезда – с мятой и шиповником.
— У тебя мята во всех грехах виновата, — пропела она, разливая еще горячую благоухающую заварку по чашкам, — в прошлый раз ты чуть не заснул за рулем, хотя я продолжаю настаивать, что причиной тому было переутомление. Что на этот раз?
— Ты слышала, что она вредна для потенции?
— Нет. А тебе сегодня надо?
— Ну… еще не знаю, на всякий случай всегда надо. Пусть будет.
— Это на какой такой всякий? если надо – будет.
— Ага, философски! Как вывеска на магазине: у нас есть все, что вам нужно, а если у нас чего-то нет – значит, оно вам не нужно!
— Креативно! Ты еще не в том возрасте, чтоб на это жаловаться, не так ли? ладно, не волнуйся, там настолько мало мяты, что и не почувствуешь.
Он глянул в окно и в этот момент увидел, как в воздухе порхает золотой лист. Середина нудного серого дня. На вечер еще несколько пациентов, потом – ночное дежурство.
— Ну как, снился тебе этот хрен еще?
— Когда же ты научишься говорить более интеллигентно? – вздохнула она. – Снился. Несколько дней назад, а больше ни разу. Теперь я знаю его имя. Забавная получается штука – сон во сне. Или сон о сне. Как бесконечное отражение зеркал друг в друге.
— Интересно! Это, конечно, невозможно, но звучит занятно. Знаешь, что японцы изобрели машину снов?
— Давно еще. Интересно, если бы я заказала себе сон с ним – спрограммировали бы? Удалось бы? – она рассмеялась. – Мне это представляется еще более невероятным, чем возможность смотреть один и тот же сон разным людям. И встречаться только так.
— Для этого нужен четкий визуальный ряд, звукоряд и запах. Все моделируется, подбирается… чего только не выдумают эти японцы! Любопытно, пользуется ли спросом эта машина или просто музейный экспонат?
— Небось, жутко дорогая. Как думаешь, он существует?
— Этот парень? А почему нет? Все возможно. Я в этом уже убедился.
— И все-таки повторяешься, что мой случай невероятен и является лишь плодом фантазий и затаенных страхов.
— Это другое дело.
— Почему?
— Потому что даже в реальности люди не совпадут настолько. Это уже вопрос восприятия. А вот существует этот парень или нет – вопрос почти пророческий. Возможно, ты его не выдумала, он где-то есть. Может не в этом городе и даже не в нашей стране. Необязательно любит Флойда и что-то там еще. Просто похожий на твое сновидение человек. Одна моя знакомая художница рассказывала: нарисовала мужика – просто как в голову взбрело, но естественно, лицо прописала детально, им по долгу службы приходится… а на следующий день столкнулась с ним около магазина. Точно такой же мужик. Раньше она его не видела и настаивает на том, что сама его выдумала. А он взял да материализовался. Если верить тому, что каждая наша мысль, образ, творение и прочие креативы уже присутствуют в безграничной вселенной, но за сотни световых лет от нас и возможно в других измерениях, в другом времени, то все более чем вероятно. Ничего принципиально нового мы создать не можем.
— Это все красиво, но не знаю, смогу ли я в это поверить. Мне кажется, Творцу не за чем пускать по бесконечному кругу одни и те же мысли, чувства, состояния, образы и фантазии. Это как реинкарнация – будто у Бога мешков с костями больше, чем душ. Он Сам бесконечность.
— Я же не говорю, что все повторяется дословно, — Сенька нахмурился, — я говорю, подобное, в разных ситуациях, с разными оттенками. Известно, что тембр человеческого голоса неповторим, но есть похожие голоса. Так же уникальны отпечатки пальцев, но рисунки сведены в некую систему, обобщены по возможности. Нет даже абсолютно одинаковых лиц, но есть однояйцовые близнецы, причем с совершенно разными характерами. Как видишь, наоборот, в этом многообразии столько тонкости, что не может не восхищать. Я уж молчу о невообразимых сочетаниях генов. Да и про семь нот октавы и сотни тысяч гениальных и абсолютно разных мелодий не мне тебе рассказывать.
— Все ясно, — она кивнула, — в этом плане я даже не сомневаюсь, что он где-то есть. Уверена на сто процентов! А вот именно такой…
— Нуууу!
— Сам же говоришь, ничему не удивишься, все возможно…
— Не отрицаю и теперь. Но согласись, очень маловероятно. Если окажется, что все так, как тебе хочется верить, и он такой, как тебе снится – молчи об этом, иначе тебя осадят репортеры, и к тебе выстроится очередь страждущих и жаждущих твоей мощи в разгадывании снов.
— О, не беспокойся на сей счет! Молчать я умею.
— А как ты себя чувствуешь, кстати? – спросил Арсений.
— Лучше. Прошлая неделя была просто кошмарной, но постепенно погода устаканивается. Когда выпадет снег, мне станет совсем хорошо. Как в песне Дикинсона.
Она забыла, что Сенька не знает английского, и тексты песен англоязычных исполнителей знакомы ему только по ее цитатам и переводам. Он хранил недовольное молчание, но она не стала на ходу переводить вспомнившуюся цитату. Коверкать стихи переводом очень легко, а для филигранного отражения иноязычной мысли требуется время.
Она протянула руку, чтобы взять вазочку печенья с подоконника, как вдруг Сенька схватил ее за запястье и прижал его к носу, жадно принюхиваясь. Она так оторопела, что не могла вымолвить не слова и, не шевелясь, смотрела, как старый друг, закрыв глаза, считывает запах духов с ее кожи – пара капель со вчерашнего дня. Осталось самое основное – шлейф. Она и не подозревала, что он такой стойкий.
— Чудно, — Сенька оторвался от ее руки, — как в лесу после дождя. Даже свежее.
Наверняка он почувствовал, как зашкалил ее пульс от испуга. Сердце еще долго не успокаивалось – оно и так в последнее время билось в грудную клетку без всяких волнений и нагрузок, отстукивало в горле и висках, перед сном и за едой – когда ему вздумывалось. Теперь же стало лучше, как она успела сказать другу. Но вдруг сменился эмоциональный фон, и с ним вернулись давно забытые реакции. Интересно, покраснела ли она? светловолосым людям свойственно быстро краснеть. Рыжий Сенька весь пылал. И вообще с ним явно творилось что-то неладное: он потерял нить разговора, который она с таким упорством натягивала, по нескольку раз переспрашивал вопрос, чего с ним никогда не случалось. Пролетевшая искра совсем ее не радовала. Правда ли, что женщина может говорить с одним, думать о другом, а любить третьего? За всех она отвечать не взялась бы, да и сама никогда не чувствовала подобного, но пожалуй, по-своему любить всех троих она вполне может. По-своему, а не так, как им того хотелось бы, как они того заслуживают или той братской любовью, которая в идеале должна распространяться на каждого человека, независимо от возраста и пола. Влюбленность, любовь-страсть, симпатия – вот какие-то порции этого компота могли получить все трое. Каждый свою, неповторимую, но не более. Это разрушительно, дико, ужасно…
— Сень, ты принес флешку? – спросила она, наконец найдя выход из сложившейся неловкости и просчитывая комбинацию на пару ходов вперед.
— Что? – лишь через несколько секунд Арсений отреагировал.
— Флешку, говорю, не захватил? Я хотела тебе кое-что скинуть, — не дожидаясь ответа, она встала и ушла в свою комнату. Вскоре он услышал, как она включила компьютер.
Проходя мимо ее комнаты за флешкой (рюкзак он оставил в прихожей), он видел, что она сидит за компьютером, спиной к двери. Она не обернулась, когда он плюхнул флешку на ее стол с таким грохотом, словно это был не крохотный кусок пластмассы, а огромный металлический степлер. Она уже успела включить музыку – тяжелую, обволакивающую своим плотным звучанием, защищающую от вторжения иных звуков.
Обычно он приезжает на час или полтора, если есть время среди дня, так что скоро уедет. Она чувствовала себя виновато, обескуражено и до сих пор шокировано. Хотелось остаться одной и спокойно выпить чаю, прийти в себя и выбросить из головы этот глупый эпизод. Неужели едва уловимые нотки духов после дня выветривания могут так действовать? Или это загадка смешения их с запахом кожи? Или обыкновенная физическая потребность? Насколько она знала (а при всей откровенности их общения, данная тема редко обсуждалась) девушки с Арсением долго не задерживались. Он редко спрашивал у нее совета, как вести себя в той или иной ситуации, как понимать то или иное поведение очередной избранницы и редко комментировал причины разрыва отношений. Пару раз она предположила, что его девушке неприятны его частые встречи с подругой детства, ибо такую дружбу даже если принимают и понимают, одобрить не могут из-за ревности. Но Сенька только отмахивался и смеялся, появлялся у нее не реже и приглашал по вечерам в пиццерию или кофейню. Подробностей его личной жизни она не знала, за исключением самых вопиющих моментов, которые Сенька не мог удержать при себе, и в прошлом открытая натура вспоминала свое естество:
— Ты представляешь?! Это какой надо быть психопаткой, чтобы забрать даже кубики льда из холодильника!!!
Однажды, размышляя над этим, она пришла к выводу, что ее друг сам не хотел ни к кому привязываться. Возможно, потеря матери в раннем возрасте сыграла свою роль. Насмотревшись на одиночество и бесконечную грусть отца, он не решался впускать в свою жизнь кого-то, кого может в будущем лишиться. Избегал впускать в сердце такую любовь, которая станет вечным крестом. Все это казалось парадоксальным на фоне его мечтаний о семье и детях, о нормальной спокойной жизни и уютном густонаселенном доме. Она подумывала выйти на этот разговор при благоприятной ситуации, не с целью найти подтверждение своим мыслям, а с целью помочь другу справиться со страхами. Однако благоприятных ситуаций не возникало, да и кто она такая, чтобы давать советы, если сама не пережила подобной трагедии? Что мы знаем о себе, не говоря уже о другом, пусть и близком человеке?..
— Ну что, скинула? – она услышала за спиной Сенькин голос, в котором звучала попытка придать ему ровную беззаботность.
— Да, — она отсоединила флешку, не оборачиваясь к нему. Благо, музыки у нее всегда в избытке, и не пришлось лихорадочно соображать, какой ерундой она якобы хотела с ним поделиться.
Она с ужасом думала, что ей придется встретиться с ним взглядом, муторно топтаться в прихожей, пока он будет надевать куртку и зашнуровывать ботинки. Кто назвал вежливостью эту необходимость пялиться на чей-то поднятый зад? Впрочем, друзей можно избавить от этого тягостного для обеих сторон наблюдения…
Она услышала, как он шуршит курткой в прихожей и нехотя встала из-за письменного стола. Пока он обувался (разумеется, стоя, хотя стул у трельяжа всегда свободен), она положила флешку рядом с его рюкзаком и стала сосредоточенно рассматривать себя в зеркале. Она была в красной клетчатой рубашке поверх темно-зеленой свободной футболки и в папиных, штопанных еще бабушкой джинсах, висевших на ней, как на огородном соломенном пугале. Вряд ли можно придумать более асексуальный имидж. Разве что монашеская ряса. Особенно теперь, когда прилюдное обнажение тела стало привычкой, а на любом интернет-сайте справа мелькают ведерные груди, которые якобы можно вырастить без операций, а слева – отфотошопленные ягодицы совершенной формы, без намека на пресловутую апельсиновую корку. С трудом верилось, что подобные зрелища до сих пор способны вызывать желание. Или его может подавить мелькающий внизу страницы отвратительный огромный живот, перекатывающийся жировыми складками, который «уйдет» через пару дней, если отказаться всего от четырех продуктов. Ссылка на порно есть практически на любом сайте, и уже ни один сантиметр человеческого тела не является для нас тайной, не вызывает священного трепета, какой ранее вызывал один лишь символ другого пола. Возможно, именно поэтому мы вернулись к истокам. Как хотелось спросить у Сеньки, правда это или нет! Но для подобных вопросов время определенно не удачное.
— Ну пока, я звякну попозже, — он уже исчез за дверью. Без традиционного поцелуя в щеку.

Четыре
— Как ты нашла меня?
— Не знаю. Я думала о тебе и надеялась, что сон приведет меня куда нужно. Однако, место необычное. Ты бежишь от кого-то?
— Скорее к кому-то. К себе самому.
Она понимающе кивнула.
— Давно ты здесь?
— Всего день. Вчера утром приехал. Ждал тебя. Я здесь много сплю. Собственно больше и делать нечего.
— Говорят, еще есть грибы…
— Собрал! Представляешь, даже не ожидал. Естественно, корзину с собой не взял, пришлось накидать в целлофановый мешок. Надо с ними что-то делать, когда вернусь. А так здорово бродить по лесу! К тому же, в осеннем лесу я ни разу не был. В нем есть какая-то особая печальная красота. Хорошо, что еще не все листья опали, иначе я правда чувствовал бы себя здесь как голый. Да ты присядь, не спеши уходить!
Она села рядом с ним на поваленное бревно.
— Хорошо здесь! Раньше, когда я рисовала в сознании свои миры, я чаще всего улетала в лес. Правда, в ярко-зеленый, весенний…
— Сейчас не рисуешь?
— Почти нет. Не получается как тогда.
— А как тогда?
— Ну, допустим, едешь в переполненном автобусе, все тебя толкают, пихают, на ноги наступают, пинают, волосы выдергивают. А у тебя в ушах любимая музыка, ты закрываешь глаза и смотришь как бы внутрь себя. И там, в самом сердце, находишь этот мир. Он вдруг разворачивается гигантским полотном, оживает перед твоим внутренним взором и сметает внешний мир, мнет его или разрывает как фантик. Потому что неизмеримо прекраснее и больше, и ярче. Внешний мир – плоская картинка, а там – трехмерное изображение. И ты в нем – совсем другой…
— Какой же?
— Красивее, счастливее, светлее. Даже одет иначе. Только не говори, что это пахнет оккультизмом, дело не в этом!
— И не думал, — ответил он, — просто не у каждого фантазия обладает такой силой, чтобы вытеснить реальность. Ты, наверное, очень творческий человек?
— Наверное. К тому же больной.
— Это я понял.
— Это связано с мозгами. Заболевание ЦНС… слова такие красивые: «инсульт», «эпилепсия», «болезнь Альцгеймера». Последнее особенно заманчиво, да?
— Словесно может быть, а на деле… от чего это?
— От сужения сосудов и плохого кровоснабжения мозга.
— Что-то я не заметил плохого кровоснабжения в твоем мозгу! – он невесело рассмеялся. – скорее наоборот.
— Может, это просто сон, а в реальности я неандерталец и по уровню интеллекта равна термосу.
— Не верю. Кстати, в реальности я разместил в «контакте» объявление, что хочу тебя найти. Прочти и позвони мне. Если не забудешь. Пожалуйста.
— Может, какой-нибудь пароль придумать? Чтобы и во сне не потеряться. Если я тебя не узнаю, просто скажи… придумай какую-нибудь фразу.
— Какую, например?
— Да что угодно! Название любимой книги, песни, цитату…
— Кольцо нибелунга, — выпалил он с торжествующим видом, — если ты это вспомнишь, значит, нам ничего не страшно!
— Почему именно это? – удивилась она. – Ты любишь Вагнера?
— Не очень. Просто нибелунги – дети тумана, а туман – это нечто эфемерное и таинственное, как наш сон.
— Признаться, я «Песнь о нибелунгах» не читала. Кто-то из ребят говорил, что после «Старшей Эдды» вообще невозможно читать, сопли и попса.
— А мне понравилось, — он насупился, — «Старшую Эдду» я покамест не начинал, а это почему-то сразу проглотил.
— Извини, я не хотела тебя задеть… надо и мне прочесть. Всегда нужно самому делать выводы, а не собирать противоречивые мнения. Значит, «кольцо нибелунга»?
— Угу. Запомнишь?
— Постараюсь. А что ты еще любишь читать?
— Все что под руку попадется. Стараюсь не ограничивать себя фэнтези и детективами, — он усмехнулся.
— Здорово! Теперь так мало встречается людей, которые любят вдумчивое неторопливое чтение! только глотают за ужином любовные романчики или убивают время в поезде детективчиком, а над остальным думать надо.
— Ну, если не умеешь – это страшно! В смысле, если думать не приучен, перспектива такого занятия пугает…
— Я поняла тебя, — она огляделась и прислушалась, — как-то мертво все в этом сне. Птицы уже не поют?
— Уже нет. А я чувствую, как здесь свежо и прохладно, как пахнет влажными опавшими листьями. Этот запах меня всегда с ума сводил.
— Ты это чувствуешь, потому что здесь и спишь, а я… может, прогуляемся? Ты не устал? – он покачал головой. – Тогда давай пройдемся, мне тоже хочется ощутить эту свежесть!
И они пошли гулять по лесу, взявшись за руки. Он хотел показать ей полюбившуюся ему поляну. Там он нашел много грибов и еще, там сильнее пахло осенью, что удивительно, ибо деревья удалены, а потому и опавшие влажные листья встречались не в таком количестве. На поляне было светло, совсем не голо, но как девушка ни старалась ощутить столь любимый ее спутником запах, ничего не получалось.
— А я очень люблю запах свежескошенного сена или свежевыпеченного хлеба, — призналась она, — раньше недалеко от моего дома работала пекарня, и оттуда всегда пахло свежим хлебом. Когда ветер доносил, разумеется. Помнишь, какой вкусный раньше был хлеб? Сейчас почему-то совсем не такой, хотя сортов и форм стало много…
— Да, он какой-то безвкусный и резиновый, — согласился ее собеседник, — а тогда были только черный и батон, и свежий черный был таким вкусным с подсолнечным маслом и солью! Особенно горбушка…
— Давай в следующим сне перенесемся в прошлое и наедимся этим хлебом до отвала! – предложила она.
— Думаешь, от нас хоть что-то зависит? – усомнился он.
— Не думаю. Но как-то забавно все получается…
— Я до сих пор так мало знаю о тебе. Ты сама пришла ко мне, нашла меня каким-то образом, а я даже не представляю, как ты живешь. Ты не хочешь, чтобы я видел?
— Я не хочу видеть свою комнату еще и во сне, — вздохнула она, — мой мир и так редко выходит за ее рамки.
— Знаешь, когда мой мир был шире и выходил за рамки моей комнаты, я часто возвращался туда как побитый пес, с чувством отвращения, но с невероятной радостью, что мне есть куда вернуться и где зализывать раны. Было бы так здорово, если бы удалось свести свой мир к одной комнате, уравновесить душу и достичь такой гармонии с собой, что кажется, никто и ничто тебя не потревожит, не покалечит.
— Это да… но так невозможно. И это неправильно. Со временем все приедается, а от хорошего с жиру бесишься. Опасность пресыщения – самое страшное, что может быть. Потом начинается стагнация. Ты находишь утешение в мелочных забавах, разбавляешь свою прекрасную жизнь тобой же сфабрикованными трудностями, волнениями, неприятностями. Чтобы хоть на секунду почувствовать себя живым. Или копошишься на профессиональной ниве, когда ни тебе, ни от тебя зависящим это на самом деле не нужно. Ты просто хочешь оправдать свое существование, творить пустоту добрыми руками, заполнять время. И как ни странно, его всегда не хватает…
— Ого! Безрадостная картина! Неужто ты так живешь?
— Да. Я ведь могу рассказать тебе все, правда? ты выслушаешь? Ты меня даже не знаешь. Может, тебя и нет вовсе. И я не контролирую себя во сне. Я могу тебе доверять?
— Конечно, — ответил он после минутного молчания, — прости, я немного обескуражен твоими словами. Значит, вот как выглядит обратная сторона моей мечты? Впрочем, я не верю в пустоту с Богом. И в одиночество тоже.
— Безусловно. Но приблизиться к Богу мало. Надо еще и удержаться. На первых порах Он несет тебя на руках, и кажется, что ты можешь стать святым и пророком без особых усилий. Но потом, по прошествии некоторого времени Он отпускает тебя. Потому что надо же и самому хоть что-то сделать, не будь лапшой! Теперь ты окреп, встал на ноги, сделал первые шаги… дальше двигай! А ты оказался таким слабым, таким никчемушным! И как тебе только в голову пришло, что ты действительно что-то можешь! Что ты сам на что-то способен!
— «Без Меня не можете делать ничего», это же ясно, — он пожал плечами, — ты же все понимаешь…
— Понимаю. Рада бы в рай да грехи не пускают. Подумываю об уходе в монастырь, но еще надеюсь и в миру пригодиться. Все-таки и образование есть и способности какие-то…
— Да люди шли на смерть с шикарным образованием, знанием шести языков и недюжинными способностями! – воскликнул он. – Почитай жития святых, или Деяния те же…
— Ну так дай мне смерть, может я и пойду, — спокойно ответила она, — а попробуй эту вонючую застойную жизнь вынести и не утратить лица. Смерть… козе понятно, что ее нет, а жизнь – вот она, конкретная, бессмысленная, тупая, бесцветная, долгая! А жить ее не умеешь, податься в ней некуда, избавиться от нее нельзя и что с ней такой делать – хрен знает.
— Бог знает. У Него и проси вразумления. Неужто Он тебя отринет, если попросишь? Неужто не подскажет, если тебе действительно нужно? Не верю, ты просто сама не хочешь. Почему – тебе виднее.
— Я знаю, — кивнула она, — ты совершенно прав. И вообще, хороший получился разговор. В реальности-то об этом поговорить не с кем. В грехах я увязла по уши, друг мой, с таким стыдно к Богу обращаться.
— Ерунда! – опять закричал он. – Что за бред, какое стыдно! На что тебе Таинство Исповеди? Или ты просто наслаждаешься своими грехами?
— Ты божественно проницателен, — он хотела сказать «чертовски», но вовремя прикусила язык, — на исповеди, как правило, выдаешь список грехов, а мне разобраться надо. Можно, конечно, выдать, назвав все своими именами – имена эти я знаю, и не раз каялась уж, но… понимаешь, природу этого греха в себе самой я никак не осознаю, не изживу, а потому каяться можно вечно и бесконечно.
— Ну все-таки, раз от разу должно быть легче…
— Есть. И можно подождать пока таким манером совсем пройдет, Господь поможет. Но надо же и самой что-то сделать! Знаешь, мне казалось, я научила свою душу быть до конца честной с самой собой. Я могла выворачивать с корнями такое, что даже названия не имеет. А оказалось, опять все половинчато, кусками…
— А ведь все мы половинчатые и кусками! – он рассмеялся. – У тебя нет духовного отца?
— В общем нет. Да никогда у меня потребности не было найти его. Сама рано или поздно до всего доходила.
— Ну тогда с батюшкой поговори – не в порядке исповеди, а так, что наболело, может, посоветует чего. Они все-таки особые люди, мне уже довелось это на себе испытать.
— Вот и стыдно просто с батюшкой, не в порядке исповеди. Ты мужик все-таки, тебе проще.
— Аааа, тебе значит, нужна духовная мать? А такое бывает?
— Разумеется. Видать не внимательно ты жития читал! – в тот же миг она поскользнулась на мокрой траве и упала ничком на кучу листьев.
— Спасибо за осуждение, сестренка! – смеясь, он помог ей подняться.
— Всегда пожалуйста. Даже во сне покоя нет. Так вот, Евдокия, Варвара, да и Матрона Московская – мало к ним народу за советами ломилось, думаешь?
— Ну да. Знаешь, что я заметил? С духовниками везет людям, которые в православие толком врубаться не хотят – так, ездят по монастырям от нечего делать, беседуют, совета спрашивают… многие из чувства противоречия, с целью вызвать на спор или затеять полемику, отстоять свои гнилые аргументы. Нет, ну как можно возлюбить всех и вся, вот ты мне скажи! Если он гадит перед твоим окном, вот как такого возлюбить? Это же невозможно! Правда, правда?? И никак не могут выбить у батюшки или матушки, что неправда, что не просто возможно, а необходимо.
— Но понимаешь это будучи воцерковленным. После десятого или сто пятидесятого причастия и сердцем чувствуешь, что не только возможно, но даже ты на это способен! Чудеса в душе происходят, но со стороны не понять никогда. Затем и нужны им духовники – вода камень точит. А воцерковленный человек даже если сам по первости и неопытности многого не понимает, через покаяние и причастие, через молитву, да и просто в свое время сам до много доходит. С Божьей помощью, в смысле, но и сам. А эти неправославные люди со временем прикипают к своим отцам и матерям и буквально шагу без них ступить не хотят. Там и до церкви недалеко.
— Понимаю, что таким людям духовники нужнее, а ты дорожи духовной свободой по совету Иоанна Крестьянина. Но если надумаешь искать, можешь и найти. Как Бог даст…
— Вот пока и не надумала почему-то…
— А друзья по вере есть?
— Есть двое. Но мы как-то отдалились в последнее время, да и не отважусь я с ними такие темы поднимать. Это какая-то уродская сторона моей личности: со мной они могут доверительно, откровенно общаться, а я не могу. И они это принимают. Все в порядке вещей. Я просто не могу. С детства была такой замкнутой, все переживала в себе, со всем разбиралась сама, решала все сама и за советом практически никогда не обращалась. Вот и привычки нет. Я не от гордыньки это все говорю, хвастаться тут нечем. Наоборот. Но просто не могу! Как задрать ногу и наступить себе на горло.
— И все-таки здорово, что хоть двое, у меня вообще никого. Я понимаю тебя, хоть сам и не такой. У меня есть такие друзья. Но ты можешь совершенно безбоязненно рассказать все мне. Я тебя не знаю, не выдам, возможно, даже не запомню надолго. А тебе, как Менделееву, во сне придет решение.
— А у тебя спросонья будет болеть голова? – усмехнулась она. – Не отдых, а психоанализ.
— В любом случае, мне надо христианизироваться как-то, поэтому ближним помогать я не откажусь. Хоть чем-то. Да и мне стало интересно, чего уж скрывать… ты меня заинтриговала. Надо же делиться друг с другом духовным опытом, учиться на примере других и быть готовыми к разного рода ловушкам. Я многому учусь у тебя уже сейчас.
— И я тоже. Спасибо тебе. Хорошо бы не забыть после пробуждения.
— Я начал записывать, кстати. А еще, что от друзей отдаляешься – нехорошо. Помнишь, кое-кому выгодно нас рассорить и сбацать симфонию на наших пороках?
— Помню, конечно, — ее совершенно не раздражал его назидательный тон – парням такое свойственно, да и неофитам тоже, — это и не ссоры. Просто идем разными дорогами.
— Но главное, что может и должно остаться – вера и убеждения, правда ведь?
— Только они и останутся. Я надеюсь…

zapahi_snov

Во сне никогда не успеваешь попрощаться. Он хотел поблагодарить ее за доверие, сказать – до следующей трансляции, подытожить их содержательный диалог… но не успел.
Пробуждение казалось настолько странным, что долго еще мозг не воспринимал реальность. Палатка, догорающий костер, бревно, ковер желтых листьев на мокрой земле, а под листьям там и сям виднелись еще зеленые травинки. Запах дыма смешивался с запахом влажной почвы и осени. Тучное небо угрожающе нависало над лесом. Все как во сне – только без нее. Она телепартировалась в свой мир не попрощавшись, а он даже не успел заметить.
Одиночество и свежий воздух пошли ему на пользу. Он действительно молился и нашел свое уединение и избыток времени благоприятными факторами для общения с Богом и совершенствования души. Как странно жить вне того мира, никуда не опаздывать, ничего не обещать, ни с кем не ссориться и попросту ни с кем не сталкиваться! Как странно и как прекрасно! Но может быть, именно потому, что такое бывает редко. Почти никогда. А если счастьем злоупотреблять, произойдет то, о чем она говорила.
Ему казалось, что она старше и умнее. Так странно во сне узнать единоверца без предварительных выяснений! Наверное, так же можно узнать прадедушку, которого никогда не видел, но сон безошибочно дает понять, что ты видишь родного человека. А что если и правда такая девушка существует в реальности? Что если она прочтет его объявление и решит с ним встретиться? Голос разума твердил, что такого не бывает, а следовательно, можно быть спокойным. Но сердце протестовало более аргументировано: у Бога все возможно. Господи, это еще круче, чем знакомства через интернет! Знакомство во сне…
Недурно бы позавтракать. Он сгреб золу и бросил туда пару картофелин. Выудил из рюкзака термос и налил в крышку еще горячего сладкого чаю. Весь день он мог думать о ней. Или гулять по лесу, собирая грибы там, где еще не был вчера. Или читать. Но первым делом надо записать сон – чтобы не растерять все ценные мысли, не забыть их разговора. Нет, еще первее – прочитать утренние молитвы, а потом позавтракать. И снова лечь спать, чтобы увидеть ее! Нет, это неразумно. Он посмотрел на часы – почти полдень. Неужели она и впрямь сова? Если даже она еще спит, фаза парадоксального сна длится около получаса и повторяется каждые 70-100 минут. Значит ли это, что она просто перестала видеть сон? Или она до сих пор видит, а он проснулся как раз во время фазы своего парадоксально сна? Кто-то из знакомых говорил, что онлайн в «контакте» остаешься еще пять минут после выхода из сети. Забавно, если она сейчас видит его! Нет, это паранойя…
Справившись с картошкой, он углубился в лес, взяв мешок и отточенный нож. Грибов попадалось мало, и сегодня он крайне неохотно ползал по земле, наклонялся и разгребал мокрую листву и траву. На суп и порцию жареной картошки и так достаточно, если с ними ничего не случится за день.
Он вернулся к пяти вечера и поторопился записать диалог в специально купленный для этих целей кожаный ежедневник. За время своей прогулки он успел привести мысли в порядок, выстроить логическую цепь и припомнить все до мельчайших деталей, которые проявляются, как известно, лишь по прошествии некоторого времени после заинтересовавшего нас события. Итак, снабдив описание всеми возможными подробностями, он около часа записывал, пока сумерки не заставили его развести костер, а бурчащий желудок – бросить в золу еще пару картофелин. В палатке остались взятые с собой припасы, но ему не хотелось оставлять запись. Так бывало и дома, когда он не отлипал от компьютера, доделывая очередной проект. Не отвлекаясь на еду, он жевал бутерброды, пирожки с капустой или пил чай, заедая его высохшим печеньем. Если она и впрямь сова, так долго ждать ее выхода на связь! Если только попробовать прикорнуть вечерком – вдруг повезет? Все равно время есть. Его не просто много, оно все – его, до завтрашнего утра. Он сделал все возможное, чтобы отделаться от суетных мыслей, но обязан этим ей в большей степени, чем лесному уединению. Не будь ее, он думал бы и здесь о всяких проектах, встречах, презентациях, слайдах… но пока этого не существовало, а были только сны и то, о чем она собиралась поведать.
Он признался себе, что волнуется. Вдруг она погрузит его в такую порочную бездну, что его захлестнет отвращение, и он, разочаровавшись, не захочет знать ее? Он, теперь так болезненно воспринимающий каждый грех и не только собственный, готов ли услышать настоящую чужую исповедь и не отпрянуть? Каково же священникам? Нет, это другое – мало того, что особые люди, через них именно каются, а не просто на сеанс психотерапии приходят, и каются перед Богом. Священник – лишь свидетель нашего покаяния, грехи твои на вые моей чадо… страшные слова. Но она же не каяться будет, а всего лишь делиться, разбираться… и не станет вешать на его шею свои грехи. Однако недавно он со всей болезненностью осознал, что грех каждого отдельного человека – даже незнакомого – это и его грех, его личный промах и бесконечная боль. Он не помнил, как именно свалилось на него это чувство, но знал, что это не праздная мыслишка, не вымысел, не уродливая крайность неофитства. Он со всей силой ощутил, что виноват не только в первородном грехе, но и в грехе цареубийства и в куче других, содеянных его народом за всю страшную историю. После этого смешно слышать вопли вроде: ну а мы-то здесь причем? Адам оказался рохлей, Ева подсунула ему яблоко, революцию не мы учинили, в чем мы-то виноваты, за что нас так? Он не мог объяснить, но явственно ощущал, что именно он, лично виноват во всем. Не спрашивай, по ком звонит колокол – каждый раз он звонит по тебе, ибо каждая смерть умаляет и тебя. Если перефразировать эти слова Джона Дона (а возможно, и не стоит – ведь грех сам себе смерть…) – каждый чужой грех убивает и тебя. Это не провинность, это болезнь. Елейсон мэ… Господи, помилуй. Излечи мои раны, созижди во мне сердце чисто, оттертое от всякого заскорузлого помысла…
Нехорошо человеку быть одному. То было в ветхом завете. Теперь же мы заражаем друг друга грехом, а потому появилось монашество. И вот она – это девушка из сна – просила разрешения заразить его своим грехом. Ведь только выслушав ее, он впустит в свою душу ее помыслы и страсти… но что же делать? Сохранять порочную невинность, открестившись от протянутой руки? Нет… к тому же страшно любопытно!
Вдруг он наткнулся на другую мысль: а что если она больше никогда ему не приснится? Если он больше никогда не увидит ее? Оооо, нет, невозможно! Как же так? зачем тогда это все? Впрочем, на все воля Твоя. Да, не надо забывать об этом…

Пять
Кольцо нибелунга… о да, она ему все расскажет. Ему можно. Сеньке нет – он вбил себе в голову, что церковные люди чуть ли ни святые, и этот вымысел отвращает его от православия. Зато он находит особое удовольствие в коллекционировании пороков и грехов людей воцерковленных. Ну невозможно же возлюбить каждую тварь, которая забирает кубики льда из холодильника, ведь правда, невозможно, да?!! Порой он так настойчиво требовал доказательств, что она понимала: тот ореол добродетели, которым Арсений наделил свою подругу, чью жизнь знал, казалось, лучше собственной и не находил в ней изъянов, нужно поддерживать во что бы то ни стало. Пусть он сам себе выдумал (она-то знала, что после воцерковления грехи множатся как песок морской, ибо только тогда начинаешь их замечать, а посему никакой безгрешности быть не может, и каждый церковный человек это отлично понимает), но ничто так не вдохновляет, как личный пример. Все возможно, но словами не убедишь. А каково это – быть примером? не много ли она на себя берет и не вранье ли это? Нет, она никого из себя не строила и часто проводила с другом ненавязчивые беседы о своих пороках, чтобы он как можно скорее, но безболезненно оставил свои категоричные выдумки. Он же до конца не верил.
— Ты такая чистая, я такой грязный…
— Разве ты в душе моей копался?
— Да что у тебя за грехи, что может быть, когда общение сведено к минимуму и негде запачкаться?!
— Как раз в уединении быстрей запачкаешься. Порой мысли страшнее дел. При свидетелях грех победить проще, а самому, в одиночестве, в тишине… самые страшные искушения претерпели монахи и пустынники.
Она даже нашла эпизод в книге-дневнике православного священника на эту тему. Сенька прочел, но абстракция на него не действовала. У нее же не было никакого желания ему исповедоваться, потому как придется и дальше существовать вместе. А если он все о ней узнает, вряд ли это будет возможно. Дружба их и так ощутимо пошатнулась. В какой-то момент она задала себе вопрос: почему это будет невозможно? Неужто Арсений не поймет? Неужто ему станет так противно или наоборот, он обрадуется, и дружба продолжит шататься ясно в какую сторону? Нет, не Сенькиной реакции она боялась. По большому счету ее это не волновало. Она боялась за себя. Безграничное доверие между людьми неосуществимо – сам не знаешь о себе столько, сколько надо высказать. Немыслимо видеть мир глазами другого человека – можно лишь слегка приблизиться к его восприятию. А некоторых вещей и вовсе не стоит говорить. Есть черта, которую не пересекает даже самый близкий человек. Есть та последняя правда, которую лучше оставить при себе. Да и словами ее не выразить, а потому исповедь затянется на долгие часы. Но исповедь без благодати, покаяние без Бога — это ад. Просто облегчиться, выплюнув слова, тяготившие сердце – пожалуй, неплохо, но при этом мало кто думает о слушателе, чья душа очерняется и тяжелеет. Нет, дружба не в безграничном доверии по принципу «расскажи, легче станет», а в том, чтобы уберечь от грязи, не дать ей осесть на душе друга и помрачить его некогда чистое восприятие, пока однажды твой грех не станет и его грехом.
Всего этого ему тоже знать необязательно. Во сне и так мало времени. Она расскажет ему другое. Начнет с того, что перестала бояться простых слов. Такое бывает у многих молодых, начитанных и умных людей. Вместо «я никогда не забуду свой первый поцелуй» они скажут: «мой первый поцелуй всегда будет вспоминаться мной как ярчайшее впечатление дикой и глупой юности». Дабы не показаться примитивными и косноязычными, они нанизывают слова против законов лексической сочетаемости и прибегают к страдательному залогу для мнимой научности, а на деле нивелируют свое «я», боясь открыть душу и подписаться под каждым словом. Когда надоедает эта дележка якобы своими мыслями и ссылки на авторитеты, приходится учиться банальным фразам, вроде «прости меня», «помоги мне», «я люблю тебя», «останься со мной». Но разве не делаем мы такого и сейчас на той же исповеди? Она может поделиться с ним мыслями о том, что эти простые слова и явления никогда не вызывали страха у людей недалеких и бесхитростных, как например у жены ее бывшего возлюбленного. Как-то, попав на Любину страницу в «контакте», она увидела там альбомов десять вроде «я», «честно о себе», «опять я», «я на улице», «я такого-то числа», я сякого-то числа и на улице… Фотки однообразные, снятые на мобильник, на вытянутой руке. Есть альбом «Муж» с тремя снимками, в альбоме «Дети» семь фоток их девочек, а все остальное я, я, я. В альбоме «Моя свадьба» жених выглядел потерянным и словно не в этом мире. А Люба на всех фотках хватает его за причинное место и гордо отвечает на удивленные комментарии: а то! мы же год до свадьбы жили вместе. Как модно нынче быть искушенной и бывалой. Слава Богу, любительского семейного порно пока не выложила. Муж решил получить высшее образование чуть ли не в Москве, устроить свою жизнь, а женушка прожигает время в сети, рисуя граффити с надписями «Привет!», «Улыбнись!», «С новым годом!».
Нет, этого она ему рассказывать не станет. Разве могут быть интересны парню такие глупые мысли и острый женский взгляд? Они ведь даже не представляют, насколько острым может быть этот взгляд! И хорошо – иначе они не смогли бы любить своих женщин. Как можно любить этих язвительных стерв, которые чмокают воздух над ухом друг дружки, потому что не могут открыто кусаться? Женский ум (хитрость?) тонок и изворотлив, поэтому свои неприглядные стороны женщина умело скрывает от наивных глаз мужчины и создает образ той, кого он мог бы не просто любить, но боготворить. Она не имеет права развенчивать этот идеальный образ.
У нее есть все, что нужно для счастья. Почему же тогда так странно, так одиноко? Так удушливо и пусто? Такое чувство, что от самого сердца и все дальше, дальше, дальше – расползается пустота. Всепоглощающая, неописуемая пустота. А как вообще описать пустоту? Она просто такая… никакая. Она распахивается внутри, захватывая все новые и новые территории старой ее, разламывая своей невероятной силой хрупкое сердце, и потому становится тяжело дышать и темнеет в глазах. Хочется убежать, вырваться на воздух, в глухую черную ночь, бежать, не останавливаясь пока совсем не задохнешься или не продышишься или не окоченеешь от осеннего ветра… но что толку бежать? сердце и голова всегда при тебе. Впрочем, голова тут совершенно не при чем.
В глухую черную ночь, в твой прекрасный обнаженный лес…
Но в реальности был день. Она потянулась и заставила себя вылезти из постели. Каждый день это давалось все труднее. Философствования отвлекали от молитв. Она съела бутерброд с кофе только потому, что надо выпить лекарство, обязательно с едой. Все что-то надо, надо… волочиться по этой жалкой жизни, без смысла и цели, протаскивать себя сквозь холодные дни и ждать сна. Кольцо нибелунга…
Да! Он же сказал, что оставил объявление! Неужели правда? Не глупо ли в это верить? Схватив чашку с кофе и бутерброд, она побежала к себе и включила компьютер. Через несколько минут вышла в интернет и стала шарить по объявлениям в пресловутой социальной сети. Господи, сколько их здесь! И на какую тему искать? Ей казалось, что провозилась целый час, прежде чем нашла. Кофе давно остыл, а рука продолжала держать уже несуществующий бутерброд.
Его имя, ссылка на страницу, пара строк. Ищу девушку, которую два раза видел во сне… описание ее внешности, интересов и даже район проживания! Никакой поэтичности – вероятно, во избежание лавины сообщений от возвышенных дам. Все четко и кратко. Она перешла по ссылке на его страницу. Он. Сомнений быть не могло. Его лицо, волосы, фигура, даже куртка…
Неужели такое бывает? она ошарашено встала из-за стола и прошлась по комнате. Неужели это возможно? Она ушла на кухню, чтобы сварить еще кофе. Все равно в таком состоянии писать ему не следует. Если это все правда…
Потом она долго и тщательно изучала его страницу. Как все стало теперь просто! Не надо часами допрашивать человека, что он слушает и смотрит – все на виду. В аудиозаписях много прогрессива, как она и ожидала: «Дженезис», «Раш», «Симфони икс», «Поркьюпайн три» и «Блэкфилд». В видеозаписях много лекций Андрея Кураева и Дмитрия Смирнова в студии «Спас». В фотографиях нет альбома под названием «Я», который обычно есть у всех, и она обрадовалась, что его хорошо видно на аватарке. Впрочем есть фотки, где он отмечен. Их она тоже посмотрела. Действительно он, как во сне. Он старше ее на пару лет, у него шикарное образование и работает он по специальности, если верить странице. А не верить оснований не было. Среди любимых книг назвал «Эмиля из Лёнеберги» и «Расмуса-бродягу», что ее позабавило. А еще Герман Гессе и Леон Фейтвангер, которого она до сих пор не читала. Любимые фильмы – «Осенняя соната»… это Бергман? Да, отличный фильм, она хорошо помнит. Еще долго она изучала список групп, в которых он состоит, его заметки, цитаты, записи на стене. Ей отлично известно, как в сети можно врать, и какими воздушно-романтичными натурами выставляют себя приземленные пошловатые гуманоиды. Но если человек достаточно открыт, честен и не преследует цели кого-то изображать, интернет-страница может рассказать о нем очень многое. Пока что ей нравилось увиденное. В это хотелось верить – особенно когда удавалось отбросить кокон все еще гнездившегося в сердце шока.

Шесть
Он ждал весь день. Придя на работу, первым делом проверил личку «В контакте», потом зашел туда еще раз до обеда, после обеда и в конце рабочего дня. В восемь вечера он нетерпеливо топтался в супермаркете, желая поскорее выбраться из очереди у кассы и попасть домой. Бросив мешок с продуктами на кухонный стол, он включил компьютер и опять проверил сообщения. Ничего. Он даже удостоверился, висит ли еще его объявление и не приснилось ли оно ему точно так же, как и вся эта история и эта девушка. Объявление было на месте. Слава Богу, на него не отвечали эфемерные натуры, готовые найти скрытый смысл в сопромате и квантовой механике и образно истолковать любую конкретику. Сухостью и краткостью это послание отпугнет кого угодно. Только не ее, если это все действительно происходило с ними. А ведь он не сомневался, что это не вымысел и не игра сонного воображения. Он уже поверил. Он ждал ее ответа, как ждут заказ в ресторане или белье из прачечной. Но почему тогда она не пишет?!
Ожидание помешало ему выбраться на тренировку, по которым он так соскучился. Последние полтора месяца на физическое здоровье времени совершенно не хватало, но теперь проект был готов и сдан, можно было морально расслабиться и телесно размяться. Но вдруг она все-таки напишет? Если она днем спит, вечером-то должна прочесть его объявление!
Он пошел на кухню, разорвал картонную коробку с коржами для пиццы и стал яростно закидывать один из коржей всем, что обнаружил в холодильнике. Перспектива провести вечер у ящика или смотреть кино мало радует, если переполняет энергия. А от злости так всегда бывает. Он вдруг остановился, не дорезав четверть помидора и сжимая нож в руке, посмотрел в окно. Он злился на нее! На ту, которой, возможно, и нет вовсе! Он хмыкнул, но рассмеяться не смог. Молча вернувшись к недорезанному помидору, он обругал себя дураком и сопливым романтиком. Движения стали менее резкими и шумными, злость проходила, уступая место апатии. Совершено безразличной пустоты. Ни грусти, ни улыбки. Темная глушь. Населив корж кое-как порубленными помидорами, огурцами, грибами, оливками, колбасой и припорошив сыром, он сунул его в духовку и засек время. За десять минут он подыщет себе какой-нибудь фильм и уныло поужинает, уставившись в монитор. Жалко терять время на еду или на невнятное кино (а другое он сейчас не воспримет) – лучше совместить эти бестолковые дела.
Пока он искал, что смотреть, зашел в контакт еще раз. Скрипя зубами, пообещал себе не делать этого больше. Все, хватит. Если ее нет – тем хуже. А если реальный он ей не нужен – что с этим поделать? Сообщений не было. Молча закрыв страницу, он ушел на кухню за пиццей.

Он открыл так быстро, будто ждал звонка.
— Почему ты не ответила? – прозвучало вместо приветствия.
Она молча вошла в распахнутую дверь и сама заперла ее.
— Решила, что пока не стоит. Ты сразу захочешь встретиться, и тогда я не смогу рассказать тебе, что обещала. Ведь если ты и впрямь реален, к тому же, почти незнаком…
Он выключил взгляд и некоторое время хранил молчание. Она сняла куртку, повесила ее на крючок и разулась.
— Но если ты мне сейчас все расскажешь, то потом не захочешь меня видеть.
— Точно подмечено, — согласилась она, проходя в кухню, не дожидаясь приглашения, — но пока не будем загадывать. Посмотрим по обстоятельствам.
Он огляделся и понял, что это не его квартира. Совершенно не его! Но он был твердо убежден в обратном, как случается только во сне. Они находились в просторной кухне, следовавшей за прихожей сразу, без предбанников и тамбуров. Напротив двери окно, стол и три стула. Чуть вправо, у стены – плита, мойка и разделочный столик, над ним навесные шкафчики, а справа от двери – у стены напротив окна – диван. Все в зеленых тонах. Он видел за окном, завешенным нежно-салатным тюлем, пасмурный, но болезненно-светлый день.
— Мне интересно вот что, — сев на диван, заговорила она, — сможем ли мы с тобой помолчать? Мы все время что-то говорим друг другу, правда? а каково будет просто помолчать вместе?
— Ты передумала делиться наболевшим? – догадался он.
— Нет, — ее бледное лицо исказила гримаска, — речь не о том. Ничего я не передумывала, но пока не знаю.
— Понимаю, — он кивнул, — я рад, что ты пришла ко мне.
— Ты ждал? – она улыбнулась.
— Еще бы! Я был зол на тебя.
— Я думала об этом. Но согласись, выдав себя однажды, я уже не смогу сказать, что меня нет. А пока это право за мной.
— Это жестоко. Я считал тебя другой, — признался он.
— Напрасно. Я никого из себя не строила и ни в чем не пыталась тебя убедить. Более того, предвидела, что наши полемики создадут негативное впечатление обо мне.
— Насколько я понял, девушки вроде тебя вбили себе в головы, что мужчинам нравятся глупенькие, смотрящие им в рот и боготворящие их домохозяйки, готовые сутками исполнять супружеский долг и обихаживать муженька, — он пристально посмотрел на нее. Она же молча ждала продолжения, — так вот, это не совсем верно. Такого компромисса мало. Умные девушки нравятся мне ничуть не меньше красивых.
— Радует, — она откинулась на подлокотник, — порой так приятно полемизировать до ссоры, а потом мириться! Впрочем, мы остановились на дружбе, помнишь? Во втором сне, недалеко от моего дома?
— Помню, — он прошелся по кухне как бы раздумывая, что должен сделать нормальный хозяин, — поставить чаю?
— Не откажусь.
Он включил чайник и сел рядом с ней на диван.
— Начнем молчать уже сейчас?
— Как знаешь. Если ты хотел чем-то поделиться, я буду рада. Я скучала по тебе.
— Правда? – он не узнал собственный голос с примесью благоговейного шепота.
— Правда. Мне стало не хватать тебя.
— Тогда можно задать тебе вопрос? – поколебавшись несколько секунд, спросил он.
— Конечно!
— Раз ты пока сама не решила, реально это или нет… какое это имеет значение! В любом случае, мы знакомы только во сне…
— Не тяни, пожалуйста.
— Хорошо. Что такое «дэби»?
Она рассмеялась. Он терпеливо ждал, пока приступ смеха закончится.
— «Богиня». На языке бенгали, может быть хинди и урду, но я не уверена. В общем, богиня.
— А Дой?
— Моя сетевая влюбленность. Кстати, еще один человек, с кем интересно было бы помолчать. Но это из области фантастики.
— После нас с тобой я не верю в фантастику.
— Занятная мысль…
Он отчетливо слышал, как за окном шуршали желтые листья, как ветер стучал в стекло голой веткой тополя, а издалека доносился городской шум.
Они молча пили чай. Вскоре он сообразил включить музыку, хотя его не напрягала почти осязаемая тишина между ними. Баллады «Рэйнбоу» заполнили тихую пустую квартиру. Во сне чай не остывал и не кончался, не обжигал язык и не оставлял вяжущего вкуса во рту, если заварен слишком крепко. Они сидели за столом и смотрели друг другу в глаза. Он поймал себя на мысли, что только близким людям позволял так долго и беспрепятственно вглядываться в зеркало своей души. Он не помнил цвета ее глаз, но вероятно ожидал, что они голубые или серые, как у большинства русых людей. Ее глаза были зелено-карими, а в волосах он только сейчас заметил медный отлив. Русые могут быть удивительно разнообразными. Его собственные волосы имели скорее пепельный оттенок, казались слегка запыленными. Встречались мышиные, абрикосовые, пшеничные, ржаные, золотистые, светло-каштановые, желтоватые, серебристые… кажется, в «Тихом Доне» у Лизы Моховой были «волосы цвета червонного золота». Ему очень запомнилось это сравнение и сразу захотелось увидеть этот цвет. Может, у нее как раз такой? Успокаивающе теплая осенняя внешность. Брови и ресницы немного темнее волос, кожа фарфоровая, но без восковой бледности. Он обрадовался, что она сидит у окна, и можно свободно разглядывать ее лицо. Как в «Маленьком принце» – мы будем просто сидеть рядом и смотреть друг на друга, и каждый день я буду садиться чуть ближе… он хотел поделиться с ней этой мыслью, но не посмел нарушить безмолвия и только улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, не проронив ни слова.
You tearing out my heart, — доносилось из комнаты.
И снова чай, легкое касание руки, неутомимо прямой взгляд. Шуршание листьев за окном и бряканье веток о стекла.
Он так и не понял, как попал из кухни в комнату – то ли прошел через дверь, то ли одно помещение вовсе не было отделено от другого. Он просто оказался там, словно прошел сквозь зеркало. Хоть комната и «не его», он знал ее как свою. Она была большой и светлой. На окнах висели темно-зеленые атласные шторы. На полу лежал нефритовый палас. И оба окна справа от входа (двери или проема в стене — неважно). А слева – большая тахта, накрытая клетчатым пледом, как ни странно, коричневым. Стены светло-бежевые и ничего на них – ни полок, ни плакатов, ни картин. Возле кровати маленькая тумбочка, а на ней какие-то книги. Светильник висел над кроватью, лампочкой вниз – наверное, при таком освещении хорошо читать, подумалось ему. У первого окна стоял письменный стол с изумрудной лампой, но компьютера не было. Это поражало. Зачем же нужен стол, если нет компьютера? в глубине комнаты, у противоположной от входа стены громоздился музыкальный центр о четырех колонках, из которых продолжала мягко струиться музыка. У второго окна почти за самой шторой притаилось кресло цвета зеленки, а в углу напротив – целый стеллаж с дисками, пластинками, кассетами…
Он поднял голову и увидел на потолке, выложенном бледно-бежевыми квадратами, малахитовую люстру. Потолок казался таким высоким, что кружилась голова.
— Может быть, это твоя комната? – спросил он, резко оборачиваясь, ибо на сотую долю секунды его оглушила мысль, что девушка исчезла из его сна, и он совершенно один в этом странном месте.
Она стояла за его спиной.
— Нет. Разве не твоя? Хотя, стереосистема точно моя.
Она убежала к центру и стала рассматривать диски. Присоединившись к ней, он обнаружил кучу знакомых альбомов, но так причудливо оформленных, что не сразу узнаешь. Он прекрасно помнил обложку флойдовской «Стены» или «Колокола разделения», пёрпловского «Ин рок» или даеровских «Братьев по оружию». Все было нереальным, непривычным…
Какое-то время они перебирали диски, обмениваясь оживленными комментариями, которых он уже не помнил. Потом вдруг она встала и ежась, подошла к окну. Он смотрел на нее, но вопросов не задавал. Говорят, первое, что видит мужчина в женщине – это фигура. И что бы она на себя ни напялила – всегда разглядит и представит, какая она под одеждой. Да, еще в первом сне он отметил ее рост, худобу и эльгрековскую вытянутость. Руки, ноги, пальцы, лицо – все было тонким и удлиненным, будто стремилось к небу. Оказывается, это красиво, хоть раньше он не любил работ Эль Греко. Сейчас она словно выпрыгнула из какой-то его картины. Будь на ней длинные одежды, как на тех полотнах – она выглядела бы еще выше, тоньше и воздушнее. И если бы волосы чуть длиннее – получился бы живописнейший образ с печатью неземного…
— Холодно, — не оборачиваясь, сказала она, чувствуя его взгляд.
— Давай я закутаю тебя в плед. Молчать со мной не надоело?
— Нет, — она рассмеялась, — молчать с тобой невыносимо приятно. Я уже забыла, как много хотела сказать тебе…
Она сама закуталась в плед и свернулась калачиком на кровати. Он лег рядом и обнял ее. Баллады «Рэйнбоу» сами поменялись на «Колокол разделения», окно изменило цвет, и теперь комната освещалась только зелеными и красными огоньками стерео, да уличным фонарем. По голым стенам ползли тени оконных рам и тюлевых занавесок. Она поделилась с ним пледом, хотя он не замерз. Приятно стать немного ближе. Теперь между ними только ткани одежды. Это все ерунда, это же только сон. И он боялся проснуться, потому что давно ему не было так хорошо и спокойно.
— Пожалуйста, напиши мне, — его шепот запутался в ее волосах, — помнишь, кольцо нибелунга? Напишешь?
— Угу, — сонно отозвалась она, крепче прижимаясь к нему.
Он слегка встряхнул ее – заснуть во сне, не значит ли проснуться? А это ему сейчас некстати.
— Не забудь, пожалуйста.
— Я не знаю… быть может, оставим все как есть?
— Я чувствую, что ты межуешься. Так и знал, что либо передумаешь все рассказывать, либо не захочешь встретиться со мной реальным, рассказав. Что ж, решай сама.
Пара минут прошла в молчании, а затем она промолвила:
— Просто это как-то все неправильно… я уже не про иррациональность и невозможность происходящего, а про свои чувства…

 

dreamscents

Нет, нет, нет!!! Он так и знал!
Подскочив на кровати, он вытянул руки, словно пытаясь удержать ускользающий образ. Картинка сна буквально таяла в густой тьме его комнаты. Он откинулся на подушку и потянулся к выключателю. Свет сделал все бесповоротно реальным. Сон уплыл.
Он посмотрел на часы. Только четыре утра. Зачем он проснулся в такое неудачное время?! Обычно он спал до восьми, не просыпаясь, а сейчас… надо попробовать заснуть еще. В любом случае делать нечего, не вставать же! Быть может, она еще там, еще ждет его или говорит ему то важное, что обещала. А он все пропустит! Ну и пускай – тогда ей не за чем будет бояться встречи…
Вскоре он увидел большой залитый солнцем двор. Судя по всему, около четырех часов вечера. Бельевые веревки, обшарпанный домик, столик и лавочка, сараюшки, гараж и качели. Он не сразу понял, почему видит снег в такую жару, однако присмотревшись, понял, что это лепестки с вишни и яблони. Их было так много, что он по колено увязал в этом весеннем снегу. Или это тополиный пух? Нет, лепестки… неужели такое бывает? он ясно чувствовал запах яблоневого цвета и обрадовавшись внезапно наступившей весне, набрал пригоршню лепестков и подбросил в ярко-синее небо. Жаль, нет ветра, некому устроить лепестковый ливень. Он набрал еще горсть и вновь осыпал себя ароматным дождем. Лепестки белели в солнечных лучах, источая новые волны благоухания. Давно он не чувствовал себя таким глупо-счастливым, не смеялся так громко, хотя Господь частенько открывал ему чудеса. Но столько лепестков разом, целые горы, моря! Пусть это совершенно бессмысленное чудо, но именно такому и хочется так же бессмысленно радоваться.
Она наблюдала за ним, улыбаясь, скрестив руки на груди, привалившись правым плечом к стене гаража. Он видел только ее силуэт и длинную тень, потому что солнце било ему в глаза. На голове ее красовался венок из вишнево-яблочных цветков – только большего размера, чем реальные. Она была в коротеньких джинсовых шортах и черной майке без рукавов. Вызолоченные солнцем волосы, зафиксированные венком, не разлетались, не падали на лицо. Он на минуту забыл о лепестковом чуде.
— Я попал в твой сон?
Она подошла к нему.
— Нет, перенес меня в свой. Хотя, это мои пенаты.
— Прекрасно! И у тебя всегда весна?
— Не всегда, — она рассмеялась, наклонив голову к правому плечу, — интересно, кто это придумал? Здорово да?
— Невероятно!
И они принялись осыпать друг друга лепестками, босиком бегая по саду, смеясь и подпрыгивая, совершенно забыв о печальном уюте «не его» комнаты и клетчатом пледе. Взявшись за руки, они кружились на месте, глядя друг другу в глаза и чему-то улыбаясь. Так естественно и само собой разумеется, именно сейчас – обнять ее и поцеловать… иначе когда? Вдруг иной возможности не представится? К тому же, во сне он плохо соображает и на долгие раздумья не настроен.
Она не возражала, обняла его сама. И в этот момент он увидел себя со стороны. И ее лицо из-за своего плеча – погрустневшее, задумчивое, слишком серьезное для такого сна, для этого солнечного дня. Взгляд стал тяжелым и словно перенаправился внутрь.
— Что случилось? – он мягко отстранил ее от себя, не размыкая объятий, и заглянул в глаза.
— Ничего, — она даже не пыталась улыбнуться и вновь озарить его светом своего взгляда. Она уже была не здесь.
В следующий миг будильник вырвал его из прекрасного сада, из вихря лепестков, из ее слабеющих рук. Комната начинала светлеть. Соседские дети визжали за стенкой.
И почему во сне нельзя прощаться?

Семь
Она не снилась ему несколько ночей. Он каждый день с замиранием сердца проверял, не ответила ли она на объявление. Но она молчала. Во всей этой невероятной истории финал получается какой-то не книжный, — думал он, — обычно молчание наступает после коллапса, а у нас ничего драматичного пока не произошло. И, вероятно, не произойдет. Видимо, все это чушь и выдумки, пустые сны и романтизировавшийся от безделья мозг. Несколько последующих дней он старался жить так, чтобы голова и тело были максимально загружены: окунулся в работу, вернулся к тренировкам, по вечерам либо смотрел тяжелые фильмы, либо штудировал богословскую литературу, а перед сном прочитывал пару художественных глав. На последнее его едва хватало — слипались глаза, и мозг уже готов был взорваться. Потому перед сном было особенно тяжело – он отвлекался и думал о ней. Если даже верить в сказки, вероятность их встреч во сне резко снизилась, потому что он ложился спать в полночь, а вставал в восемь утра. А она все еще сова. Наверное…
Перед сном он и боялся и мечтал увидеть ее. Боялся потому, что уже приучил себя к мысли о существовании этой девушки только во сне и начал потихоньку отвыкать от нее. А мечтал потому, что они о многом не договорили. В реальном мире у него не было человека, с которым он мог бы так общаться. И он тосковал по ней. Последние часы перед сном были самыми тяжелыми. Он бы рад вовсе не спать, но сколько книг написано о том, что это невозможно! поэтому он старался вымотаться за день так, чтобы не помнить снов. Без нее все они казались несодержательными. Интересно, видит ли она его? Если существует, конечно…
Он откладывал раскрытую книгу в сторону, переплетом вверх, и шел на кухню, чтобы выпить стакан молока перед сном. Но часто забывал, зачем приходил и долго стоял у открытого окна, вглядываясь в лунную октябрьскую ночь. Прохлада освежала и приводила мысли в порядок. И среди упорядоченных мыслей он нашел одну, удивившую его почти до смеха: он думал о своей знакомке по снам не просто как о реальной девушке, но о возлюбленной, с которой пришлось расстаться. Словно она его бросила, и он подсознательно не мог простить ей. На самом деле уметь прощать не легче, чем любить своих врагов, и он это не так давно почувствовал.
Много ли было в его жизни расставаний? В каждой их предостаточно: жизнь разводит со школьными и институтскими друзьями, учителями, коллегами, любимыми, смерть отнимает родных и близких. Но во сне еще ни с кем расставаться не приходилось. Она просто лишний раз напомнила ему, насколько он одинок. Если бы ни вера, такого не вынести – он много думал об этом. А он справлялся и не всегда так, как в последние дни, перегружаясь морально и физически. Он просто не чувствовал себя одиноким. Если тебе в своем обществе скучно – кому с тобой будет весело? Он не все время был таким самодостаточным и считал потребность в друге или близком человеке (а проще говоря, потребность в любви) абсолютно нормальной. И ему хотелось быть любимым и любить.
После смерти отца мать начала сильно пить. Ему было шестнадцать, и он фактически оказался предоставлен самому себе. Бабушка и дедушка (папины родители) предлагали внуку переехать к ним, когда мать запила, но он никогда бы не бросил ее в таком состоянии. А они не сделали ничего, чтобы помочь ей. Он и сам ничего не мог сделать, будучи слишком подавленным. Горе их не сплотило, а разобщило, каждый переживал его как мог. Он не хотел вспоминать это мрачное время: начало марта, днем все таяло, а по ночам замерзало, небо и земля слились в один цвет, воздух будто продрог от слез. Голые деревья, убогие пятиэтажки, растекшаяся дорога из школы домой, вонючий подъезд с обшарпанными голубыми стенами. Страшная тишина опустевшей квартиры. Они продали все, что могли, дабы выжить хоть как-то. У матери не было никакого серьезного образования, и она всю жизнь работала то уборщицей, то продавщицей. Пока отец был жив, недостатка в деньгах не ощущалось. Жена могла и вовсе не работать, но ей, что называется, не сиделось дома, особенно когда сын повзрослел и со всем управлялся сам. Он привык, что никто не встречал его из школы, он сам разогревал себе обед и делал уроки. В его образование мать вообще не вмешивалась. Потом либо ходил на тренировки, либо читал. С мамой он общался мало – приходя с работы, она либо смотрела сериалы, либо говорила по телефону с подругами. Отец возвращался поздно. Когда его не стало, мир словно отрезался от них: куда-то исчезли все мамины подруги, работы, старые друзья и знакомые. Он пытался поговорить с матерью о том, что теперь им придется как-то выживать самим, что он тоже устроится на работу, и она соглашалась. Однако делала все по-своему: глотала антидепрессанты и запивала их спиртным, вначале пытаясь скрыть это от сына, но он оказался на диво проницательным. Как только он ни умолял ее одуматься и взять себя в руки, помнить о нем и не разрушать и без того развалившуюся семью! Мысль о том, что мать могут лишить родительских прав, а ему придется пару лет коротать в детдоме, не слишком радовала. Ему даже не с кем было посоветоваться, он не знал, как поступать и что, собственно, он может сделать в подобной ситуации.
В школе у него были нормальные отношения со всеми, но после случившегося многие старались его не тревожить, и он почувствовал, как одиночество будто уплотнилось вокруг. За те полгода он повзрослел на много лет, а одноклассники все стрекотали о дискотеках, модных журналах, фильмах и музыке. Только Сашка – тот самый прагматик – понимал его. Именно он помог другу устроиться на работу в палатку с кассетами. Сам Сашка работал там ночами, ибо ему тоже было не на что жить – его родичи спивались на пару.
По учебе он здорово съехал из-за усталости и депрессии (только теперь он оценил свое тогдашнее состояние и не мог подобрать иного названия). Ему приходилось зарабатывать не только себе на жизнь, но и следить за семейным бюджетом, чтоб мать не сорвалась и не спустила последние деньги на водку. Да еще таскаться в школу после ночной смены и делать вид, что учишься. Однажды после урока литературы, когда все разошлись, Мария Семеновна затеяла с ним серьезный разговор, закрыв дверь класса на ключ. Он был слишком утомлен, чтобы напрячься и подумать о чем-то плохом – просто сидел за партой и ждал, что она скажет. А сказала она следующее: он очень умный и трудолюбивый парень, у него прекрасные способности к учебе, есть реальные шансы поступить в хороший вуз и найти себя. Его тогда порадовала эта фраза – «найти себя» — не устроиться на хорошую работу, много зарабатывать и прочие клише, которыми сильные мира пытаются мотивировать желторотых птенцов. И не смотря на то, что именно материальная сторона интересовала его куда больше моральной, эта фраза отрезвила, заставила поверить в возможность чего-то другого – лучшего и большего. Обстоятельства могут измениться, и со временем все наладится. Особенно если найти себя.
— Как бы себя окончательно не потерять… — почти прошептал он.
— Все понимают, как тебе тяжело, — очень мягко сказала Марья Семеновна.
— Понимать-то понимают, — он отвернулся к окну, почувствовав, что на глаза навернулись слезы от жалости к себе, — но не всё знают.
Она сказала, что нельзя всё тащить одному, что необходимо хоть с кем-то поделиться, что всегда есть человек, которому можно довериться, просто иногда не получается его отыскать. И он выложил ей все – и про мать, и про работу, и про усталость и это пресловутое нахождение себя, о котором ему тогда и подумать было некогда. Ему до сих пор стыдно вспоминать, что он плакал, как ребенок, пока выплевывал эти слова. Он всегда был плаксой, хоть никто об этом и не догадывался, но в тот момент силы окончательно его покинули. Он часто думал, поведи учительница себя иначе, начни разговор с претензий, нажимов и угроз – он бы собрался в кулак и яростно огрызался. Но Мария Семеновна была настоящим педагогом и отпустила его только тогда, когда он все высказал и выглядел достаточно прилично, чтобы выйти из школы.
— А то увидят тебя и подумают, что я тут детей мучаю!.
Напоследок она посоветовала ему со следующего года по возможности серьезней относиться к учебе – как-никак выпускной класс. Он же делал уроки в палатке, а про чтение «для души» и вовсе забыл.
Через некоторое время у него появилось подозрение, что Марья Семеновна заходила к нему в гости в его отсутствие и провела беседу с матерью. Он так этого и не узнал, хотя вскоре стал вхож в учительский дом: Марья Семеновна пригласила его с мамой на какой-то семейно-школьный праздник. Случилось это в середине апреля, и присутствовало еще много старшеклассников из школы. Он был в такой прострации, что совершенно не помнил, как там оказался, но отметил, что мама преобразилась. Если это и впрямь заслуга учительницы, ей надо поставить памятник при жизни. Он не мог поверить, что еще есть такие учителя.
Так в его жизни появилась Галя – с того самого апрельского дня. Он удивился, что дочь не учится в школе, где работает мать, но Галя объяснила, что преподавательских детей всегда либо ненавидят, либо с ними пытаются дружить из лицемерия и корысти. Она этого не хотела, поэтому училась в школе с математическим уклоном, а «литературе и мама научит».
Галя помогала ему с математикой и физикой, хотя он ее не просил, да и считал, что проблем у него не было. Та же литература и история отнимали куда больше времени, а домашку по точным наукам он почти всегда списывал у кого-нибудь, приходя в школу сразу из палатки, за полчаса до занятий. А вот писать огромные сочинения или пересказывать муторные параграфы приходилось самому. По выходным он бывал у Гали, и Марья Семеновна настойчиво подкармливала его, исхудавшего и посиневшего.
К лету мать оклемалась и устроилась в продуктовый супермаркет кассиршей, а по совместительству – уборщицей в типографию. Он почувствовал себя спокойнее, оттого что вновь может доверять ей и скинуть хоть какой-то груз с собственных плеч. Впервые в жизни он радовался, что у него нет младших братьев и сестер. Они вдвоем-то выкарабкивались непонятно каким чудом.
Галя вытаскивала его гулять по лесам, паркам и крышам. Ей первой он прочел свои стихи, и она была единственной, кому они понравились. Они могли говорить часами, а возможно и днями. Иногда ее непоседливость и шумливость раздражали его, но ей не хватало чуткости это заметить. Она была совсем не похожа на мать – ни внешне, ни характером. Но так даже лучше – она не позволяла ему зациклиться на своих проблемах, и он никогда ей не жаловался. В его жизни после слякотно-смертельной весны взошло рыжее конопатое солнышко. С каждым днем все тяжелее было воспринимать ее как друга, но он повзрослел до того, что сам удивлялся своему благоразумию: если сейчас открыть ей свои чувства, Галя, с неумеренной чувствительностью и тягой к книжной романтике просто не даст ему покоя, вычеркнет из его жизни все и вся. Он же только возрождался и не был готов к новому водовороту – пусть с другим знаком, но не менее выматывающему. Все только-только налаживалось…
То лето было таким прекрасным, что он до сих пор вспоминает его, как единственное по-настоящему беззаботное время своей жизни. Он так и не определился, куда хочет поступать, поэтому даже не думал о выпускном классе, о серьезном отношении к учебе, о подготовительных курсах, об армии. Казалось, самое худшее позади, и больше судьбе его ничем не напугать. Галя тоже не знала, что делать со своей жизнью – лишь однажды выдала фразу, которой он искренне удивился: «Хорошо всегда быть маленьким, потому что никто от тебя ничего не требует, а ты только ешь, спишь и писаешь в штаны. И все тебя любят».
— А я не знаю, чего я хочу и куда после школы податься, — заканчивала она свою мысль в ответ на его непонимание.
Конечно, она просто обречена куда-то податься – в такой интеллигентной семье тебе не позволят в продавщицы пойти. Но пока было лето, и они ни о чем не хотели думать. Сидели на крыше, философствовали, ели сладкую вату в парке и ходили в кино. В середине июля Галю сослали в лагерь, и он с трудом пережил три недели без нее. Когда она вернулась, они распили бутылку сидра в его квартире, а потом танцевали под «Крематорий». Она пела лагерные песни и рассказывала о любви к вожатому, а он сидел на подоконнике и радовался тому, что мертвецки пьян, и ее слова его не тревожат. Галя влюблялась по четыре раза в месяц, он к этому привык. Пусть все эти вожатые и интернетчики приходят и уходят, а он останется навсегда. Потом она прочла свои стихи посвященные вожатому, и он сквозь зубы отметил их красоту и расстроился, что вино кончилось. В тот момент они были как никогда близки, и квартира казалась такой безопасно пустой…
Только в декабре он узнал, что Галя по выходным занимается на подготовительных курсах в экономический вуз. Она просто зашла к нему в воскресенье с этих самых курсов, чтобы отдать какой-то диск или книгу, и он спросил, откуда она. Так небрежно прозвучал ее ответ, что он понял: это не нахождение себя, она ни с чем не определилась, а просто… просто так получилось. Там легко учиться, и хоть какой-то диплом будет. Если не знаешь куда хочешь, поступай на экономику — видимо, так решили ее родители. Но ему стало грустно. Во-первых, из-за этой обреченности в ее голосе, а во-вторых, от сознания того, что он сам ничего не делает для устройства своего будущего. А возможно, если бы он хорошо устроил это будущее, Гале и не надо было учиться абы где. Он уже готов был сделать ей предложение и зажить с ней долго и счастливо. Но вспомнив о матери, подумал, что пусть хоть какое-то образование у Гали все-таки будет, даже если и заживут они долго и счастливо.
В январе она официально стала его девушкой. Он знал, что она не любила его так, как того вожатого или Джона Декера из интернета или Манечку из «Арии». Он просто был в ее жизни и обещал быть всегда. Он такой настоящий, обычный, теплый и доступный. Ей льстило, что он заботился о ней, опекал ее, умилялся ее чувствительности и никогда не выказывал раздражения. Она была как за каменной стеной, и если не нагрянет большая ослепительная любовь – это неплохой вариант во избежание одиночества. К тому же, он так нравился родителям! Не пил, не курил, не матерился, умел заработать, вытащил мать из пропасти. Все это чего-то стоит…он положительный и надежный. А еще скучный, молчаливый, угрюмый и порой слишком сложный. Но очень умный, с ним можно обсудить все на свете. Она больше читала, смотрела и общалась, но почему-то чувствовала, что он может многому ее научить. Это обнадеживало – значит, в дальнейшем скучно не будет.
Галя порой казалась ему невыносимым дитем, но он никогда не злился. Она могла в любое время прийти к нему без предупреждения, могла до изнеможения рассказывать по телефону, как ее довела до истерики статья в газете, могла годами не возвращать его диски и книги, забывать о времени, сидя у него, шуметь, когда мама спала после ночной смены. Тогда он не видел в этом ничего трагичного, чему теперь только удивлялся. Он терпеливо слушал ее восторженные рассказы о собственной чувствительности, которой ему ни за что не понять, ибо он – непробиваемый танк. Ее настроение якобы менялось пять раз в минуту, но он этого иногда не замечал. Она могла расстраиваться из-за ерунды и переживать два дня, не умея заметить банальной усталости на его лице и выслушать что-то о его проблемах. Он был влюблен, но прекрасно видел, что Гале не хватает чуткости, и только если выразишься прямее некуда, она начнет утешать, обнимать, говорить всякие нежности и потом не спать ночами и переживать днями. Наверное, и хорошо, что он не кружил ей голову – не мешал учиться, готовиться к поступлению, не отвлекал от важных дел. И ему неплохо – все-таки она была с ним, и не приходилось мечтать о ней, заволакивая мозг томной пеленой. Он решил поступать в столичный вуз и серьезно готовился к этому с нового года. Но не поступил, как и следовало ожидать – не хватило одного бала. Зато в своем городе приняли на ура, и он примирился с судьбой. Мать и Галины родители обрадовались, что он останется. Радовалась и Галя, чего он совсем не ожидал. Он думал, ей все равно. Она ведь такая возвышенная натура, а он – такой унылый и плоский… он высказал ей все в эту пьянящую августовскую ночь, после праздничной бутылки вина. Это была первая ночь, которую они провели вместе. Потом было еще много ночей, но такой – никогда.
Похоже, Марья Семеновна все поняла, но либо закрывала на это глаза, либо Галя не прислушивалась к ее возможным комментариям. Они изо всех сил делали вид, что все между ними как прежде, только чуть более серьезно. На самом же деле, именно тогда у обоих голова пошла кругом. Он даже не боялся, что Галя забеременеет – он готов был провести с ней всю жизнь, потому что она самая лучшая.
Первая сессия доказала, что Господь милостив к дуракам. Они бурно праздновали четверки и пятерки. Галя призналась, что если бы не он, ее жизнь была бы пуста и глупа. Она устроилась работать в библиотеку еще летом и так этому радовалась, а он лишь качал головой, не понимая, что может быть хорошего в трудоустройстве в шестнадцать лет. Он-то знал, что не от хорошей жизни такое бывает. Но Гале хотелось самостоятельности. Последние месяцы лета работа ее радовала, но уже к октябрю показалась болотистой рутиной, да еще институт, в котором ей совсем не нравилось учиться. Бессмысленное барахтанье в тихой и уютной гавани настолько противоречило ее неусидчивому характеру, что она находила утешение только в любви и без остатка отдавала ему всю нерастраченную себя. Сначала ему это нравилось, потом возникло ощущение, что он нагло пользуется ее неустроенностью и доверчивостью, а еще позже он понял, что она сама себя обманывает. Она не стала любить его больше, в ее жизнь так и не нагрянула ослепительная страсть, о которой она мечтала, поэтому она сама ее придумала и поверила в собственную сказку. А рядом был все тот же положительный, скучный, но заботливый и надежный парень. Похоже, она сама не отдавала себе отчета в том, что обманывает двоих. Иногда ему казалось, Галя действительно научилась любить его, а он ищет проблему там, где ее нет, и накручивает себя. Даже поговорить не с кем – мать по-прежнему не была для него близким человеком, а Сашка в таких тонкостях ничего не понимал. С Марьей Семеновной он бы попросту не решился.
А его жизнь била ключом, хотя он-то как раз не прочь обрести тихую гавань и спокойно плыть по течению дней. Он понял, что нашел себя, что выбранная специальность его целиком устраивает. Но сколько же пришлось преодолеть препятствий, мелких пакостей, и как трудно было учиться! Ни на что не хватало времени, учеба изматывала, он мало спал и редко ел, но успевал ходить с Галей на концерты и встречаться с ней почти каждый день. К концу первого курса он осунулся и побледнел, одежда на нем болталась мешком. Он мучительно хотел побыть один и подумать, отдохнуть от всего и всех – даже от Гали. Такая возможность появилась, когда она уехала на юг, а он погостил недельку у столичной двоюродной тетки. Тогда он и решил, что попробует перевестись в московский вуз с третьего или четвертого курса. Пока же сил не было даже думать об этом, но в будущем неплохо бы перебраться сюда – уровень преподавания да и перспективы, несомненно, выше, а проблем с трудоустройством вообще никаких. Гале он до поры не высказывал своих намерений. Не из-за суеверия, разумеется. Просто сам не знал, хватит ли у него решимости, не остынет ли он через пару лет, да и Галина реакция была непредсказуемой. Что в ней притягивало больше всего, так это ее способность удивлять. Порой весьма неприятно, но скучать ему точно не приходилось. Вот и тогда он не знал, как она воспримет его желание сменить место учебы – одобрит и поддержит, или устроит истерику.
Галя находила новых друзей с такой же легкостью, как иные меняют белье, но он сомневался в качестве этой дружбы. Она притягивала людей своей яркостью, общительностью, веселостью, но узнав ее поближе, многие отдалялись. В институте друзей у нее не прибавилось, ибо заочка не располагала к нормальному общению. Там учились в основном взрослые работающие люди. В библиотеке же Галя работала с маминой подругой. Все равно, что работать с мамой. Если бы она поступила на очное отделение и жила активной студенческой жизнью, она бы давно забыла его. Подвернулся бы кто-то поинтересней, пообщительнее, повеселее и посимпатичнее. Обязательно подвернулся бы! Но получилось так, что Галя все больше привязывалась к нему за неимением лучшего.
Сам он не жил активной студенческой жизнью и совершенно не понимал, как это делать. Он приходил в институт, чтобы учиться, и то не всегда получалось. Приятно было поболтать с некоторыми ребятами, выпить чая в столовке, иногда сходить на студенческий концерт (если настойчиво приглашали) и обмениваться с кем-то музыкой и книгами. На этом его студенческая жизнь заканчивалась. Вечером были проекты и Галя.
Осенью, когда они оба учились на втором курсе, он сказал ей, что хочет побыть один и понять, нужны ли они друг другу. Казалось, Галю настолько ошарашила эта фраза, что она так и ушла с открытым ртом. Пару недель они не виделись. Он стал больше читать и обдумывать свое будущее, твердо решив переводиться на третьем курсе – еще не начнется специализация и досдавать придется куда меньше. Пока же не мешает выяснить все бюрократические тонкости.
Последние три года он учился уже в столице. Жил у тетки. Точнее ночевал, ибо вечерами работал в «Макдоналдсе» и раньше одиннадцати домой не возвращался. Когда тетка уезжала (а случалось это не так уж редко), к нему приезжала Галя, и несколько дней они жили вдвоем. Наверное, это было самое счастливое время в его жизни, хотя уже тогда чувствовалось, что они отдаляются друг от друга. У каждого была своя жизнь, и в этих жизнях оставалось все меньше места для старой школьной любви. Галя ушла из библиотеки и устроилась продавцом в магазин одежды. Работать приходилось по одиннадцать часов два дня через два. Она побледнела от света неоновых ламп и говорила только о работе. Ей некогда было читать, в магазине она страдала от дурацкой музыки. Он помнил ее шестнадцатилетней, одетой в широкие вельветовые штаны и клетчатую рубашку, в вечной бейсболке на рыжей голове и в затасканных кедах. А теперь она работает в шмоточном бутике и говорит только о тряпках! Все было дико. Впрочем, он и сам стал другим человеком. Он помнил, как она просыпалась и долго не могла прийти в себя от увиденного сна и, прижавшись к нему, рассказывала о приснившемся. Такие истории! И она вытягивала нить из сна в реальность, продолжая эту историю, которая была не столь драматична в тонком мире нашего подсознания, но в мире физическом обретала угрожающую тяжесть и очень грустную нескладность. Собственные вымыслы доводили Галю до слез, и он утешал ее, умиляясь этой способности фантазировать. Куда же все ушло? С ее побелевшего лица совершенно исчезла улыбка, глаза потухли, взгляд стал цепким и тяжелым, рот превратился в резкую линию, движения стали стремительны и точны, а в лексиконе появились ненавистные «как бы» и «типа». Она даже одеваться начала по-другому. Разумеется, девчонки в магазине капали ей на мозги…
К пятому курсу обоим стало ясно, что их ничего не связывает кроме памяти о прошлом. Но высказать это вслух пришлось ему, чего раньше он даже вообразить не мог. Четыре года он ждал, что искрометная Галя даст пинка своему приземленному бойфренду, найдя кого-то получше, а в итоге он, почти столичный, резко поумневший пижон отшивает поскучневшую подругу. Нельзя было сказать, что она держалась за него – просто самой себе не хотела признаться, что все кончено. Без ссор и обид, как со многими старыми друзьями. Но с ним ее связывала не только дружба. И слишком уж положительный был парень, чтоб самой от него отказываться. Несмотря на свою канувшую в Лету чувствительность и порывистость, Галя никогда не была легкомысленной и ценила хорошее отношение к себе. Она дала бы ему от ворот поворот, если бы действительно встретила вожделенную страсть или в том случае, если бы он допекал ее своей любовью, которая не вписывалась бы в Галино представление об оной, если бы сделал какую-нибудь глупость или пошел бы на открытые конфронтации. Но ничего подобного не происходило, однако в его жизни уже появилась Оля. Он не относился к ней слишком серьезно, но за шесть лет Гали он нуждался в перемене. Четыре года в ожидании отворота и еще два — плаванье по течению… нет, это не дело, это не жизнь! А жить вдруг так захотелось!
С Олей они встречались полгода, и она оказалась настолько обыкновенной, что не оставила следа в его душе. И сказать о ней было нечего – красивая, потому что очень следила за собой, занималась аэробикой и всякими фитнессами, одевалась со вкусом, от нее всегда пахло, как от полевого цветка. Она считала Мураками и Коэльо современной философией, пила зеленый чай и кофе без кофеина, смотрела сериалы и почему-то интересовалась музыкой, которую играют геи. Особенно если их продюссировл Тило Вольф, что само по себе является знаком качества. До знакомства с Олей он не подозревал, что бывают такие бзики. Она буквально взрывала его мозг разговорами об этих геях или еще о каких-то ненормальных парнях, которые следят за своей внешностью, как девушки. Он открыто говорил, что его от этого тошнит, она замолкала надув губы, а через какое-то время опять срывалась. Еще одна загадка: раз уж ей так дались эти педики и би, что она нашла в обычном невзрачном парне вроде него, который вешал носки на люстру, а трусы забывал на подоконнике? Который носил одну футболку неделями, а одни джинсы сезонами. Который часто забывал причесаться перед выходом из дома и отнюдь не всегда до блеска начищал ботинки. А еще не каждый день брился и носил в рюкзаке ворох ненужного хлама. Он никогда не называл ее зайкой и киской, искренне пытался обнимать нежно, а получалось неуклюже и даже грубовато, а уж голос, не обогащенный богемными интонациями – отдельная история. Так что же? Этого он так и не узнал.
Он никогда не мечтал вернуться в родной город, да и зачем, если образование получил в Москве и работать планировал там же? В его городе и не было возможностей устроиться по специальности. Но все сложилось не так, как он задумал: возращение домой было связано с болезнью матери. Он уже не мог оставить ее одну. За шесть лет он лишился дедушки и бабушки, кроме мамы и столичной тетки у него никого не было. И он был для них единственной опорой.
Вернувшись, он узнал, что Галя вышла замуж и родила сына. Сашка пока не сочетался законным браком со своей пассией, но жили они вместе. Одноклассники и однокурсники женились, выходили замуж, устраивались не престижные работы, не ища себя – фраза «все устраивает» заменяла им счастье. Он не ожидал здесь теплого приема. На него смотрели как на выскочку – мол, мечтал о хорошей жизни, искал места под солнцем и что же? Нет, дружок, ты нам тут не нужен, это наш город, вали обратно в свою Москву, — казалось, кричали их взгляды и сочувственные улыбочки. Но он слишком много пережил, чтобы обращать на это внимание. Устроился с горем пополам на одну работу и нашел еще пару приработков в интернете. Им с матерью вполне хватало средств.
А потом появилась Лена. Он уже не помнит, сколько времени они были вместе и если бы не произошел перелом в их отношениях, возможно, они и не расстались бы. У него не возникало мысли жениться на ней, и теперь он с ужасом думает, что такое могло произойти. Он вяло тащился по жизни, нося в душе кровоточащие раны смерти и расставаний, давно пришел к заключению, что ничего хорошего ждать не приходится, и человек вовсе не создан для счастья, по крайней мере здесь. Как следствие, он утратил ко всему интерес, охладела в сердце любовь. Он сообщал себе каждый день новые мелкие цели и доживал до вечера только с их помощью. Отношения с Леной просто были – должны же быть хоть какие-то. Наверное, это и есть любовь. Знал ли он большее или выдумывал себе? Наверное, так живут все. Чем старше он становился, тем чаще задумывался о семье и удобстве обустроенной жизни. Может быть, с Леной? А по сути все равно с кем. Чем она хуже других?
Но потом случилось нечто, чего он никогда не сможет ей простить: она сделала аборт. На ранних сроках это несложно. Это устрашающе просто…
— А что ты думал, я буду рожать пачками и превращусь в плодящуюся самку? – язвительно заметила Лена в ответ на его… претензии? Упреки? Возмущение? Он уже не помнит. Опустошение. А выражал ли он его словесно – забыл начисто.
Зато хорошо помнил ее лицо в тот момент: циничная гримаса исказила ее некогда миловидную внешность так сильно, что он испугался. Плодящаяся самка, рожать пачками… какая отвратительная пошлость, да еще такое лицо! Он не мог понять, как оказался рядом с ней, что она делает в его жизни, как получилось, что он совершенно не знал ее?
О том, что его родная мать сделала шесть абортов, он узнал от отца. Тот вскользь обронил какую-то фразу, когда уцелевшему сыну было лет двенадцать, и он сильно заболел. Фраза была в роде: это нам в наказание за нерожденых детей. Он что-то уточнил, но не решился бередить отцовское сердце выпытыванием деталей. С возрастом он осознал все сам. Ему было известно, что за два года до его рождения мама родила девочку, но та умерла, не прожив и месяца. У него могла быть старшая сестра. И ему нравилось порой думать, насколько иной была бы его жизнь.
— Если бы она выжила, тебя бы не было, — в детстве часто приходилось слышать такое, но он не понимал страшный смысл этих слов. Во-первых, потому что ребенок не может представить своего несуществования, а во-вторых, потому что он привык к более ощутимой разнице в возрасте между детьми в одной семье. Хоть он и был единственным ребенком, он видел семьи своих друзей и знакомых, у которых были братья и сестры лет на десять старше или младше. А тут всего два года – поэтому и не было бы.
Только потом он догадался, что мать просто не стала бы рожать. Только потом он вспомнил, что у его бабушки и дедушки было по шесть-семь братьев и сестер. Сами же бабушка и дедушка за долгий супружеский союз нажили только папу, а папа с мамой – только его… не странно ли? Или эта мамина фраза:
— У твоей Гали со страшим братом одиннадцать лет разница! Я спросила как-то Марью Семеновну – почему Галю так поздно родила, а она говорит – так и хотела, подольше сохранить молодость…
Вряд ли она одиннадцать лет воздерживалась от супружеского общения. А он не сразу понял, в чем тут дело. Жаль, что с Галей они этого не обсудят – он слишком поздно обо всем догадался, и то благодаря Лене. Но благодарности он ей выражать не собирался. В его даже не устоявшейся системе ценностей, если можно так выразиться, говоря обо всем этом, аборт всегда был синонимом убийства. Он не объяснял себе почему, но считал так, сколько себя помнил. В тот последний школьный год на уроке литературы, когда обсуждали «Тихий Дон» Шолохова, и Марья Семеновна сказала, что, в конечном счете, Наталья оказалась бунтарем, ибо не стала рожать от Григория, решилась пойти против вековых устоев и изменить тяжкую женскую долю, он произнес:
— И чего она этим добилась? Ребенка своего убила и сама умерла. Бунтаркой она была бы, если б с мужем спать отказалась, а так бунт ее не пойми на что направлен.
Он ждал взрыва хохота в классе, но его не последовало. Он не поднял руки, не встал и говорил так тихо, что другие едва могли расслышать. Однако на уроках Марии Семеновны всегда царила такая тишина, что слышен был каждый шорох. Его реплика удачно вклинилась в звенящую паузу. Мария Семеновна остолбенела на мгновение и ничего ему не возразила. Только теперь он осознал, какую боль причинил ей своими словами. Бунтом Натальи оправдывали себя миллионы советских женщин, а он, шестнадцатилетний оболтус, обвинил их в детоубийстве. В неоднократном, страшном по своей жестокости, ибо жертва в утробе матери не способна защищаться. Бог дает ребенка – Бог дает судьбу. А они решали, кому из них жить, а кого уничтожить.
Но тогда он всего этого не знал и не понял, почему Марья Семеновна так побледнела и тихо села за стол, а в классе по-прежнему висело кричащее безмолвие. Хорошо, что Галя не училась в этой школе! Хорошо, что она всего этого не видела и не знает! Он же просто сказал, что думает – только и всего. Как часто мы причиняем боль другим своей честностью!
Вот теперь и он оказался причастным к этому изуверству. Он пробовал поговорить с Леной позже, когда немного пришел в себя и дал себе слово не горячиться, чтобы не наломать дров. Сказал, что они бы поженились, стали бы воспитывать малыша, денег бы хватило. По каким, собственно, причинам она не хотела рожать? Оказалось, причин не было – она просто не хотела отказываться от привычной жизни, не спать ночей и менять подгузники, растолстеть и стать некрасивой. Он вспомнил ее лицо, когда она произносила «рожать пачками» и «плодящаяся самка», и его передернуло. Красивой она уже не была, и как бы теперь ни старалась, этого образа из его памяти не изгладишь. И последний аргумент – разве это любовь, если она все так легко решила, даже не посоветовавшись с ним? Разве так поступают любящие люди?
— А что тут такого? Я никогда бы не подумала, что ты все так воспримешь! Подумаешь, правда… ну к чему тебе сейчас ребенок?
Что значит «к чему»? Если так разбираться – всегда ни к чему, как и любая неожиданная перемена в жизни. Но это же его ребенок, новый человек в его жизни, душа живая! И нам ли решать, впустить его в эту жизнь или нет? Он опять посмотрел на нее и вдруг поймал себя на мысли, что… возможно оно и к лучшему. Это была бы не мать, а чудовище. И тем чудовищнее, что она не ведает, что творит.
Это он во всем виноват, а с нее и спроса никакого. Он позволил ей появиться в его жизни, лечь в его постель и пользоваться им, как и сам пользовался ею, зная, что это неправильно. Зная, что у их отношений нет будущего. Зная, что так же ею пользовались десятки других, но он затоптал в душе брезгливое чувство – разве не глупо требовать невинности от современной девушки! Да и кому требовать-то? сам хорош… просто так живут все. «Вот и получай как все, — подумал он тогда, — неужели это все из страха остаться в одиночестве? Неужели и я боюсь быть один?»
Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать, — вспомнились строчки Цоя. А он не ждал – просто разбазарил себя то с одной, то с другой, больше из любопытства, чем из желания. Ну пусть из желания – разве нельзя подчинить плоть духу? Разве не позор – сводиться к одному своему желанию и класть всю жизнь, всего себя на алтарь похоти?
Все чаще ему вспоминалась Галя. Пожалуй, чувство к ней было самым светлым и чистым в его жизни, и физическая близость воспринималась ими обоими, как нечто священное, как апогей близости душевной. Галя была с ним в самые тяжелые годы жизни. Она не оставила бы его и потом – в любых отношениях бывают трудные периоды, надо это пережить. Разве они не пережили бы? Разве не смогли бы остаться верными лучшим эпизодам своей любви? Будет ли в его жизни человек, которому он сможет доверять, как доверял Гале? чьи мысли и тайны с благоговением сохранит в своем сердце? Порой кажется, что чувства юности при всей их пылкости и летучести – самое настоящее, что у нас есть, самое дорогое, самое трепетное. Потому что именно тогда еще умеешь чувствовать, тогда нет средних скоростей, серых цветов и блеклых созвучий. Потом сердце слепнет, отягченное жизненным опытом, чувства притупляются не без усердий разума, который по природе человеческой срабатывает не как должно, а наизнанку, и вот, ты готов связать свою жизнь абы с кем, только потому, что так живут все, дабы не остаться одному. Променять Божий дар жизни на яичницу устроенного быта. Как противно стало от себя самого, когда он думал обо всем этом! Гадко, словно весь в грязи. Неужели можно так себя не уважать, так пробрасываться душой, за которую Христос отдал жизнь?
— Вот как, теперь мы о Христе заговорили? – промямлил внутренний голос Лениной интонацией.
Лена ушла сама – он бы не прогнал ее, боясь повторять ошибку, уже совершенную с Галей. Интересно, как она? счастлива ли? Хороший ли у нее муж и похож ли на нее сынишка? Если да – забавный, должно быть, мальчуган, рыжий, сероглазый…
Вот теперь он пришел к мысли, что ему лучше одному. Нехорошо человеку быть одному, но сейчас мы заражаем друг друга грехом. Это она сказала? Во сне? Или он ей? Надо перечитать этот их диалог, если только он правильно все записал.
Но перечитать он не успел – сон сомкнул веки раньше, чем он додумал последнюю мысль.

listopad

Восемь
— Почему тебя так долго не было?
— Так спрашиваешь, будто я в этом виновата! – она рассмеялась.
Ему нравился ее смех, хоть и не напоминал книжный «серебряный колокольчик». Смех не был вызывающе громким или жеманно тихим, но звучал заразительно. И она всегда смеялась по-разному. Еще до путешествия в сон он припомнил, что Галя закрывала глаза и широко открывала рот, когда смеялась, Оля запрокидывала голову назад, а Лена прикрывала рот рукой. Он и не подозревал, что так хорошо запомнил их манеры.
— Я ждал тебя. И письма жду все это время.
— В том, что я тебе не снюсь, моей вины нет, — спокойно проговорила она, — ты мне кстати тоже. Я даже соскучилась. А писать тебе я не буду. Ни к чему это.
— Но почему?! – воскликнул он. – Если ты реально существуешь, почему бы нам не встретиться? Что за глупости!
— Друг мой, ты все это знаешь не хуже меня. Мы встретимся, и нам будет не о чем говорить. Ты подумаешь: я представлял ее иначе. А душой прикипел уже к тому, что напредставлял и не оставишь этот образ так просто – будешь выкапывать во мне реальной то, чем так пленился во мне идеальной. Не найдя, возненавидишь меня, но поскольку ты теперь православный – на такое ты просто не имеешь права. Равно как и на пустой флирт и бестолковые романчики. В итоге мы попросту разойдемся, и на твоей душе останется еще один шрам.
— Откуда ты знаешь о других шрамах?
— Я знаю о том, что они есть. У тебя все на лице написано.
— Но если все обернется не так? Если мы окажемся такими, какими видим друг друга во сне, и нам просто надо найти друг друга?
— Как в сказке? Читал Маркеса?
— Нет еще, — отмахнулся он, — но я в отличие от тебя верю и в чудеса и в сказки. Если не сложится – пусть так. Ты сама говорила, что тебе нужен друг, и я согласился им быть.
— Тогда я не смогу сказать, что обещала.
— Скажешь в реальности.
— О, тогда ты сам не захочешь меня знать! – она опять рассмеялась. – Такое рассказывают либо во сне, либо в супружеской спальне. Третьего не дано. Я даже себе не могу во всем признаться и толково сформулировать…
— Сны у тебя пока есть, вперед!
— А в реальности я скажу тебе, что ты все себе выдумал? Я ничего не говорила? Удобно! – опять смех, от которого он уже начал уставать.
— Можно и так. Я иногда сожалею, что в жизни не как в программе «Ворд» – нельзя нажать отмену действия. Как было бы здорово – раз и отменил, и ничего не было!
— Да, верно подмечено. Но тогда мы бы совсем разучились думать. И умирать.
Он задумался над последней фразой. Есть время оглядеться. Они стояли в каком-то саду, перед незнакомым домом. Оба в теплых куртках, но без шапок. Падал снег.
— Неужели уже снег? – удивился он.
— Не знаю. Может, только здесь?
— Почему-то ужасно люблю снегопад. Так мирно и светло на душе становится.
— А я и метель люблю, — улыбнулась она, — особенно когда дома тепло и светло. Может, зайдем?
— А чей это дом?
— Откуда я знаю! Ты намечтал или навспоминал?
— Я действительно кое-что вспоминал перед сном. Иногда мысли переползают…
— Частенько. Я перед сном читала Воннегута. Вчера купила еще пару его книг. Но там ничего подобного не было.
Дом был пуст, но выглядел обжитым и уютным. В комнатах было просторно и светло из-за больших окон. В гостиной стояли только черный рояль и велюровый диван. Ковер и обои в светло-зеленых тонах.
— Камина не хватает, — посетовала она.
Он молча кивнул и сел за рояль. Открыл крышку. Некоторые клавиши утратили белую эмаль и щербато скалились древесными прогалами. Он взял пару аккордов – инструмент был неплохо настроен.
— Я никогда не играл на рояле, — усмехнулся он.
— Ты играешь?
— Есть немного.
— Сыграй что-нибудь, — попросила она, — я очень люблю живую музыку.
И он заиграл что-то неузнаваемое, далекое, прекрасное, неуловимо-певучее, от чего слезы подступают к глазам, но так и не проливаются. Что-то эпичное и вместе с тем интимное, личное, только для себя и для нее. И это что-то раскатывалось о зеленые стены комнаты, улетало в открытую дверь, стучало в окно, за которым порхала метелица, висло под потолком, но неизвестно, достигло ли глубин ее сердца. Она лежала на диване, и он видел только плед и копну ее волос. От этого зрелища на душе стало так же светло и уютно, как от снегопада и захотелось сыграть что-то другое – тихое, простое, чистое. По сути, не было в его жизни ничего чище и светлее этих снов, но они оказались так мимолетны, забывались так легко и не оставляли о себе никаких напоминаний. Если бы они писали друг другу письма, обменивались фотографиями, песнями, да чем угодно… если бы хоть что-то было от нее на память кроме диалогов в ежедневнике, но он не мог с уверенностью сказать, что не выдумал их сам. Если бы хоть эту мелодию запомнить и сыграть сразу после пробуждения! И часто так кажется – вот это навсегда запомнишь, придешь домой и сыграешь, такую музыку невозможно забыть и легко подобрать… но приходишь домой и ни одной линии не можешь вспомнить.
Опять он не хотел просыпаться. Как хорошо было бы остаться здесь навсегда, с ней, в этом пустом теплом доме! Играть ей и даже ничего не говорить друг другу. Им нравилось вместе молчать. Он готов был даже потратить целый сон на молчание с ней. В этой тишине он постигал больше, чем в сотнях бессмысленных разговоров. Так молчать умели только души-близнецы.
Она часто слышала музыку во сне. Визуальный ряд мог быть нечетким, но саундртек почти всегда богат. Вот и сейчас так: она постепенно забывала, что играет он, забывала о метели за окном и об этом незнакомом большом доме, где они были одни. Она закрыла глаза и уплыла по волнам музыки, и все постепенно терялось, исчезало буквально попредметно. Сначала растаяли стены, потом улетел потолок, а в конце вместе с огромным черным гробом и он вплелся в светло-оранжевую пелену сомкнутых век, за которыми светлел новый день.

«Кольцо нибелунга…
Привет, я все-таки решилась тебе написать. Плевать, что из этого выйдет – важно учиться жить сейчас.
Я уже не сомневаюсь, что мои сны о тебе – такая же реальность, как интернет и кружка кофе на моем столе. Ты реальный – абсолютно такой же, каким я видела тебя во сне. Не знаю, что скажешь обо мне – здесь уж я ни в чем не могу быть уверена. Не отвечай мне сразу, посмотри страничку, подумай. Быть может и вообще не стоит пересекаться в настоящей жизни.
Если бы на то была моя воля – я видела бы тебя во сне постоянно. Без тебя стало тоскливо, даже не хочется ложиться спать. Но, к сожалению, от нас ничего не зависит. Собственно потому я и надумала перенести наше общение из снов в интернет (помнишь, раньше я хотела обойтись без него?), но так спокойнее. Есть возможность хоть что-то решить самим – быть онлайн или не быть, добавить в друзья или нет, общаться или забыть друг о друге. Я, признаться, не верю в возможность последнего.
Говорить о себе слишком много в этом письме я не стану – ты и так знаешь немало, если только мы и впрямь видели одно и то же. Если нет – достаточно сведений почерпнешь, изучив интернет-страницу (я специально разблокирую ее, чтобы не заставлять тебя добавляться в друзья). Возможно, я вовсе не так близка к твоим снам, как реальный ты к моим. Я не люблю фотографироваться и еще меньше люблю выкладывать фотки в сеть, но того, что здесь есть, вполне достаточно, чтобы тебя разочаровать.
Я никогда не думала, что окружающие могут меня любить и удивляюсь, что некоторым нравлюсь. Уважать меня – можно, ценить – пожалуй, но по-настоящему любить – нет. Эта мысль не имеет ничего общего с самооценкой или гордостью – этого добра у всех хватает. Скорее, это обусловлено отсутствием ряда чисто социальных качеств, столь ценных для большинства людей. Например, когда все смеются, мне хочется плакать, меня не интересует то, что занимает других, я не люблю шумные компании и не имею потребности в общении. Мне сложно идти на контакт с людьми, и я предпочитаю одиночество. В таком случае, что могут найти во мне люди иного склада? Они и считают меня унылым ничтожеством, разумеется.
Ничего, что я о таком личном? Немного забыла, что это уже не сон, прости заранее. Здесь я, пожалуй, и остановлюсь, иначе распишу еще на пять листов.
Помни, если не захочешь отвечать – твое право, я все понимаю.
Береги себя!»
Какая глупая подпись, — подумала она, отстранившись от монитора. Но что еще написать? «Искренне твоя»? – слишком по-английски. «С уважением» – официально. «С любовью» – рановато, хотя этот вариант ей больше всего нравился. С теплом, с улыбкой – слишком мелко. Впрочем, она еще не отправила. Действительно, стоило ли выставлять себя в таком невыгодном свете? да, именно так и надо! Чем раньше он поймет, что она за человек – тем лучше. Она не станет обманывать его, ловить на крючок, чтобы потом оказаться столь далекой от совершенства. Ни к чему ломать очередную жизнь. Пусть знает. В конце концов, она грозилась рассказать ему… и он не испугался во сне. Если не отпрянет и сейчас — тогда посмотрим.
Она нажала кнопку «отправить» и откинулась на спинку стула. Все-таки зря она сказала, что поймет его молчание. Кто заставляет нас врать? Порой ведь совсем ненужно, как и большинство других пороков, которым мы придаемся по привычке, а не потому, что не можем устоять. Она будет ждать, нервничать, проверять почту. Если он не ответит, она разозлится и решит, что он проникся к ней неприязнью, а то и вовсе видел ее другой и разочаровался в реальной. Лучше, если он честно обо всем напишет. Не надо было оставлять за ним право молчания.
Накатила слабость. Такое бывало с ней последние полгода – вдруг, ни с того ни с сего энергия словно выхлестывалась из организма, в глазах темнело, голова начинала кружиться, сердце пульсировало в висках. Часто это сопровождалось замораживающей апатией, но не всегда. Она выключила монитор, чтобы не раздражать глаза, встала из-за стола, пересела в кресло и вверила себя всем физическим и душевным слабостям, коим противостоять уже не умела. Все равно. Как это уже все равно. Кнопка «отменить» действительно не помешала бы, даже в интернете. При отправке личного сообщения. Вот было бы здорово, если бы оно вернулось с полдороги! И не осело в его ящике. Ну да ладно…Становилось холодно. Липкая противная дрожь окутывала тело — казалось, даже волосы от нее шевелятся. Она знала, что ни плед, ни десять кофт не согреют. Это всего лишь состояние, когда хочется перестать быть. Перестать присутствовать в этом мире и отключиться хотя бы на время. Надо либо присутствовать полностью, либо отсутствовать полностью – половинчатость так удручает…
Она заставила себя встать, нажать пару кнопок на музыкальном центре и, не дождавшись начала песни, легла на кровать, укрывшись пледом. Все-таки хорошо, что дома тепло, иначе от холода сводило бы мышцы, и так раздражало бы это тряпье вокруг. Она закрыла глаза и начала растворять свое сознание в музыке. Можно вообще не вставать. Никогда. Просто перестать быть.
В такие минуты и для нее все прекращало существовать. Она забывала, где находится, с кем и почему, отчего ей грустно и холодно, в какой момент накатила эта страшная слабость. Жаль, не всегда получалось просто уснуть. Хуже всего, когда мешала боль, или мысли до конца не отключались и подгоняли ее что-то делать, не тратить времени впустую. Она страшно не любила терять время зря: не можешь читать из-за темноты в глазах — слушай аудиокниги, мозги-то работают, и способны воспринимать звучащую речь. Хуже всего, когда голова не отключается от немощи тела. Во-первых, она все равно не так хорошо работает, а во-вторых, только терзает совесть и подгоняет к деятельности, когда совсем не хочется (а порой и неможется) ничего делать. От подобных конфликтов разума и тела становится так паршиво и грустно, что считаешь себя последним калекой на земле, ни на что не годным, никому ненужным. Разум и сердце, мораль и совесть представляют собой более плоский конфликт, если вдуматься.
Она знала, что если не уснет, ей надоест так лежать, и это произойдет довольно скоро. Самое страшное потом – встать. Опять липкая дрожь, слезы в глазах, вялость движений, холод, холод… как же иной раз невыносимо – просто встать! Рывком, на счет три! Вместо этого только трешь глаза и еще одну песню, затем еще одну, еще… потом замечаешь, что полчаса сидишь в одной позе и не спишь и не бодрствуешь. Перестаешь быть, но каким-то закоулком еще рабочего мозга вслушиваешься в песню и гонишь образы по теме. Встать!
Избавиться от липучего холода и постылой реальности всегда помогал душ – на какое-то время она переселялась в неуловимое царство запахов, ставшее в последние годы столь вещественным, что можно не только прикоснуться к нему и собрать коллекцию любимых эссенций, но и моделировать комбинации оных на свой вкус. Трудно вообразить, что получалось в итоге бездумных модуляций, но на короткое время выплески того или иного аромата успокаивали и улучшали настроение. Даже не выплески – достаточно открыть флакон или тюбик. Гель для душа, скраб, шампунь, бальзам, дезодорант, крем для тела, для лица, спрей для волос… все пшикало, булькало, вырывалось из материальности упаковок и наполняя клочок пространства своим ароматом, вызывало либо нужные эмоции, либо воспоминания, как разыгранная по нотам соната. На симфонию не тянуло – все слишком уж фабрично, плоско и без добавочных нот. Симфонию и полифонию создавали духи, а эта «бытовая химия» раскатывалась по нотке и благо, запахи не были достаточно стойкими, чтобы сложиться в единую какофонию. Они успокаивали, сообщали иллюзию чистоты и опрятности, продуманности и красоты. Чистота тела немного ретушировала грязь души, и казалось, что в ареоле всех этих запахов ты чист и хорош собой. От горячей воды и влажности переставала болеть голова. Только слабость не проходила.
Она видела все как во сне: то слишком обостренно, то сквозь пелену, словно не своими глазами. И сама была не своя и не в своей ванной. Все казалось чужим – и собственное тело, и зеленая плитка. Она села в ванну, переключив душ на кран. Даже вода журчала слишком тихо, и тепло ее было каким-то болезненным.
Завернувшись в махровый халат, она ушла к себе в комнату и сразу же нырнула под плед. Еще минута – и она просто упадет. Казалось, если отключиться – увидишь более реальный мир, чем этот, осязаемый и обоняемый.

Девять
Он ликовал. Так случалось всегда: только перестав надеяться, получаешь заветный подарок судьбы. Как говорится, мечты сбываются наизнанку, или когда о них совершенно забываешь. Но он не забыл, и мечтать не перестал. Он смирился с собственным вымыслом. И вдруг эта девушка материализовалась. Хоть письмо и показалось ему странным и даже непонятным, но для радости это не помеха. Ведь она все-таки пишет! Значит, она есть, значит, бывают такие чудеса, как общие сны! Да разве он сомневался в чудесах! слова вроде «нереально», «так не бывает», «не может быть» давно исчезли из его лексикона. Самый шикарный вымысел никогда не сравнится с обычной жизнью, в которой люди встречают друг друга во сне.
Он не последовал ее совету и сразу же добавил ее в друзья. Только потом начал шарить по страничке. Неужели могут быть какие-то сомнения, прагматичность и выгоды после такого?! Фотографий действительно мало – буквально четыре или пять, где она с друзьями и выложила, вероятно, для друзей. Во сне он видел ее так детально, а на этих снимках она была то слишком далеко, то слишком мелко, то сами фотки были ужасного качества. Но в общих чертах он разглядел сходство с «оригиналом». Быть может, не две капли воды, но… она не оказалась маленькой пухленькой брюнеткой, этого уже достаточно.
Группы скрыты, список друзей тоже. Это называется, разблокировала страницу. В альбомах – самодельные коллажи и демотиваторы в основном на музыкальные темы. Они его позабавили. Заметки тоже. В видеозаписях преимущественно музыка и фильмы на английском. В аудиозаписях разброд от песен под гитару до блэк-метала и индустриальной электроники. На стене записи всего двух человек, из них один – мужчина. Он нахмурился. Интересно, что это за тип? Арсений Астахов, его страница оказалась открытой. Врач-стоматолог. Рыжий, бледный, судя по фотке. Семейное положение – не женат. А у нее? да, он совсем забыл посмотреть! Вернувшись на ее страницу, он обнаружил, что она проигнорировала графу с\п. равно как и дату рождения. Политические взгляды – индифферентные, религиозные – православие. Все-таки как греет сердце это слово! Ни номеров телефонов, ни аськи, ни почты. Ладно, скорее всего, она не замужем. Но и этот парень «не женат». Однако не написали же они, что влюблены друг в друга или помолвлены… значит, просто друзья. Он вспомнил их разговор во втором сне о дружбе между мужчиной и женщиной. И она тогда сказала, что ей нужен друг. Но так и не ответила, есть ли у нее парень. Он поморщился. А вдруг все-таки он и есть? Вернувшись на страницу Арсения, он решил посмотреть его альбомы. Наверняка выложил бы фотки с ней, не устояв от выпендрежа красивой девушкой. Но Астахов явно не жил в контакте – у него вообще фотографий не было.

«Кольцо нибелунга…
Привет! Не могу выразить, как я рад твоему письму! Стоит ли говорить, сколько я ждал его и только теперь, почти отчаявшись, получаю твой ответ!
Ты спрашиваешь, ничего ли, что о личном? А как же иначе? Неужто мы с тобой сможем говорить о погоде и политике? Тяжело признаться, но ни одна из этих тем мне никогда не давалась. Страничку твою я изучил самым тщательным образом и не нашел там ничего, способного меня разочаровать. Наоборот! Должен сказать, у тебя зверское чувство юмора и убийственная самоирония. Это ощущается почти в каждом слове, в каждой картинке, в каждом комментарии и каждом ответе на чужие записи. Кстати, кто такой Арсений? О подругах ты говорила, а о друзьях ни слова…
Если уж ты заговорила о любви, признаюсь, у меня другая проблема: мне кажется, я никогда никого не любил. Со мной рядом всегда оказывались люди, готовые на многое ради меня, а я не то что не смог отблагодарить их за это, но даже оценить своевременно и удержать их в своей жизни, о чем сейчас жалею. Бог свел меня со многими такими, а я часто зацикливался на себе и не ценил их жертвы. Зная тебя лишь по снам, я с трудом представляю, как тебя можно не любить, поэтому мне больно читать такое. Возможно, это чувство и мне знакомо, я до сих пор в себе не разберусь. То ли я относился к окружающим так потому, что до конца не верил в бескорыстность их любви или все принимал как должное. Иногда я сам себе кажусь таким противоречивым, и меня буквально раздирает… долгая дорога к целомудрию во всех смыслах этого бездонного слова. По сути, эгоизм – это криво выраженная нелюбовь к самому себе, правда? может быть я такой вот эгоист.
Главное, теперь я понял смысл. С тобой я согласен полностью – научиться жить сейчас (не забывая о вечности, но не заботясь о завтрашнем дне). А еще научиться любить. Начать с себя самих – не вызывать эту любовь, а стяжать в сердце своем. Мне это ужасно тяжело дается, а порой кажется, что и вовсе не дается, что настоящая любовь – это лишь боль и крест. Но без креста в Царство Божие не войти.
Теперь надо и мне извиниться за личное!
И все-таки, мне бы хотелось тебя увидеть не только во сне. Когда мы сможем встретиться?
С любовью и в ожидании…»

«А стоит ли встречаться? ты уверен?
Арсений – мой друг детства и навсегда останется им, хотя мы сильно изменились и порой мне кажется, что дружба его уже не устраивает. Но быть может, это мне только кажется.
Твое рассуждение о любви мне очень понравилось и отрезвило немного. Как будто ты возвращаешь меня к чему-то давно утраченному, забытому, с чего все начиналось, а потому это действительно важно. Спасибо тебе.
Смотрю на твоей странице концерт «Флойда» восемьдесят восьмого – я такого еще не видела, хотя у меня их довольно много. Молодец, что добавил!»

«На счет встречи уверен абсолютно. Как тебе завтра в два? В нашем любимом кафе? Пожалуйста, скажи да! Да? Мне не терпится услышать твой голос. И обсудить столь важные темы лично, а не переписываясь, согласна?
Рад, что концерт нравится. На «торренте» лежит в куда лучшем качестве и, разумеется, я его давно скачал, но порой мне легче найти видео в интернете, чем в собственных дисках. Их у меня столько… в общем, можно выстроить «Стену»! Наверное, стоит перестать качать и собирать все в контакте».

«Еще один кирпич в стене. Я тоже об этом думала, но иногда случается, что забываю оплатить интернет до начала месяца, и ночью он отключается. Как ты знаешь, я не сплю и частенько смотрю ночами любимые концерты и фильмы, поэтому самое лучшее все-таки надо записывать и коллекционировать.
Хорошо, завтра в два».

Десять
И вот наступило завтра. Ночь без снов, потому что он почти не спал. Изо всех сил пытался заснуть, надеясь увидеть ее, но не смог. Ерзал, ворочался, потел, отключался на несколько минут и опять просыпался. Спать совсем не хотелось. Энергии была ключом от предвкушения этой встречи. Он не мог поверить, что через несколько часов увидит ее. Услышит ее голос и ощутит ее запах. Коснется ее руки, а может и не только… так ли хорош в реальности ее смех? И почему он назначил ей встречу в два?! Почему не утром? Ведь у него выходной. Он просто не сообразил, написал первое, что пришло в голову, не давая ей времени на раздумья. Незачем медлить – уверен, не уверен, стоит ли встречаться! Да разве можно сомневаться в этом?! Это не было похоже на простое кокетство и жеманство. Казалось, она чего-то боится. Можно понять причины, но неужели простое любопытство не в силах с ними справиться? Неужто ей совсем не интересно, какой он? Но если эта боязнь перешибает всякий интерес, значит, дело серьезное, и он измучился догадками, большинство их которых сводились к Арсению и к злосчастной тайне, окончательно утратившей интерес в его глазах. Если человек на правильном пути, если хочет приблизится к Богу, если в его сердце горит живая вера – никакие тайны уже не имеют значения. Все можно пережить и победить, при желании, разумеется. Будь она хоть маньяком-убийцей в прошлом – его бы это не напугало. Любовью и добром все скорби врачуют, до каждого сердца можно достучаться. Главное, чтобы она позволила, и сама научила бы его той великой любви, которую мы так бесславно и жалостливо пародируем здесь, на земле.
Если бы даже выходного у него не было, он назначил бы встречу на завтра. Ждать он больше не мог. И все-таки лучше бы утром… но тут он вспомнил, что она поздно просыпается и вероятно, раньше двух не согласилась бы. Значит Господь управил как всегда гениально.
Он раза три вставал, топтался по комнате, не включая лампы, смотрел в окно в ожидании рассвета, но в ноябре так поздно светлеет! Хорош он будет к двум часам, если хоть немного не поспит! Она испугается и решит, что снам ни в коем случае нельзя верить.
Часов около шести утра он-таки заснул крепким сном чистой совести, которую дарует не покаяние, а усталость. Проснулся ровно в час и с ужасом вспомнил, что уже в два ему надо быть у кафе. Будильник, разумеется, завести не додумался. И телефона его она не знает. И он ее тоже… отлично! Мог бы попросить. Если бы он не пришел, она бы черт-те что о нем подумала.
Он вскочил и побежал на кухню. Надо ли пить кофе или чай, когда через час придется делать то же самое? Нет, не стоит тратить время. Он быстро собрался, выкопал из шкафа черные джинсы и, влезая в них, задумался, какой верх лучше выбрать.
— У тебя была целая ночь на раздумья! – сказал он вслух и подбежал к окну. На градуснике плюс три. Снег еще не выпал, но видимо, скоро это произойдет: небо угрожающе провисало серым брюхом на юге, и дул сильный ветер. Костлявые ветки деревьев смотрелись на тусклом фоне особенно удручающе.
Решив, что для рубашки холодновато, он натянул бордовый свитер, сочтя его достаточно приличным и нарядным для такого случая. Так и не заправив постель, поскакал в прихожую и стал начищать ботинки. Он сомневался, что она будет дотошно разглядывать его, сличая с «сонным оригиналом», но все-таки хотелось выглядеть как минимум хорошо. Господи, надо же еще цветы купить! хотя бы один. Именно один – целый букет совсем неуместен, а одна красивая роза – то, что надо! Цвет? разберемся…
Он надел куртку, схватил ключи и деньги, рассовал все по карманам и полетел на остановку. Ровно половина второго.

Она еле проснулась в половине первого. Шум ветра за окном совсем не располагал к пробуждению, а уж к выходу из дома и подавно. Надо было попросить его встретиться позже, часа в три или даже в четыре. Но эта мысль пришла в голову слишком поздно.
Пока варился кофе, она чистила зубы и причесывалась под музыку «Артросиса». С утра он не так хорош, как вечером, но искать другой диск не было времени. Погода избавила ее от необходимости долго выбирать наряд: пойдет новый голубой свитер и джинсы, которые можно заправить в сапоги. Свитер яркий, нарядный и ей идет – по крайней мере, так говорят.
Пока она пила кофе, зазвонил телефон. Она вздрогнула. Нет, это не может быть он, она забыла дать ему номер. Впрочем, это к лучшему.
— Привет! – в трубке улыбчиво звучал голос Арсения. – У меня есть пара часов, можно к тебе в гости напроситься?
— Привет, Сень! – как можно радостней отозвалась она. – Прости, сегодня никак не могу. Я сейчас сама уезжаю.
Он слишком хорошо воспитан, чтобы спросить куда, но поступил иначе:
— Хочешь, я за тобой заеду и подвезу, куда тебе нужно?
— Как удобно, когда друг на машине! – рассмеялась она. – Но я уже на пути к остановке, не волнуйся.
— Ясно. А вечером как?
— Пока не знаю, но, наверное, получится.
— Хорошо. Тогда я звякну еще?
— Конечно, звони!
Интересно, если бы Сенька узнал, что она едет на встречу с героем своих снов, что бы он подумал? Она улыбнулась. Да известно что. Она и сама так думает…
Надев черный плащ, которого по ее предположениям не было ни в одном сне, она повязала на горловину свитера красный шарф и надела красную шляпку. Сегодня захотелось выглядеть женственно, а не как бесполое существо. Только наушники доставляли много неудобств: провод фиксировался шарфом, а клипсы не помещались под шляпкой, которая все время сползала. Что ж, красота требует жертв, придется идти на остановку прямой как кол, даже головы не повернуть. Замшевая сумка и кожаные перчатки добавляли хлопот. Лучше бы надеть простую куртку, беретку и сумку через плечо, — подумала она, — руки с карманы, наушники с белым шнуром, шарф и перчатки не понадобились бы… но времени на переодевание уже не было, да и любопытство взяло верх над комфортом – узнает ли он ее такой?
Какая песня – влезать в лайн со всем этим скарбом! Однако непросто быть настоящей дамой! Разумеется, без наушников было бы куда легче, но она не могла заставить себя даже мусор вынести без музыки. Только усевшись на переднее сиденье, она поймала себя на мысли, что нервничает. Наконец-то! все шло на удивление спокойно, даже ненормально. Интересно, какой он в реальности? Снам и фотографиям едва ли можно доверять…
Она вышла напротив условленного места встречи без пяти два. Приходить раньше ей не хотелось, но и опаздывать, как якобы девушкам положено – тоже. Хотелось отбросить все условности и положения. Само их знакомство исключало всякий шаблон. Как удачно, что над кофешкой примостился торговый центр – там она и подождет. Она поднялась по боковой лестнице ко входу и спряталась за стеклянной дверью. Вся улица как на ладони, и не холодно ждать.
Она сразу узнала его, хотя еще лица не разглядела. Он подбежал ко входу в торговый центр, обернулся, огляделся, потом прошел вдоль ступенек. Он был в черном, русые волосы развевались на ветру, а в правой руке он держал чайную розу. Она отошла в угол, чтобы он не сразу увидел ее. Впрочем, она была на уровне второго этажа и за стеклянной дверью, в которой отражалось пасмурное небо, если взглянуть с улицы. Он даже не поднял глаз, ему хватало пространства для исследования. Интересно, зайдет ли он в кафе? Какое-то время он ждал снаружи, неловко переминаясь с ноги на ногу и вертя розу в руках. Чайная роза – символ чистоты, нежности, невинности. И сам он похож на ангела. Больно кольнуло сердце, перед глазами соткалась тьма. Нет, только не сейчас! Она привалилась спиной к шершавой стене и закрыла глаза. Ну вот встретятся они, и что? он явно настроен серьезно (да и как теперь иначе?), а она… это значит, впустить в свою жизнь кого-то, возможно, изменить ее ради этого кого-то, а потом прожить ее с ним вместе. Глупости, — она тряхнула головой, — никто сразу под венец не тащит. А если потащит – еще две разрушенные жизни. Быть с ней – это значит взвалить на себя все заботы, и мужские и женские, да еще волноваться за нее, жить как на пороховой бочке. Быть с ней – значит навсегда забыть о себе. И она должна будет стараться сделать все, чтобы облегчить ему жизнь, а значит тоже забыть о себе. Стать домохозяйкой, посвятить себя семье… нет, надо быть честной. Она не хотела принадлежать кому-то и не любила детей. Но раз уж ты православная – надо мечтать либо о семье, либо о монашестве. Если бы не эта вера, о которой он так часто напоминал ей, она бы давно спилась или покончила с собой. Потому что грех приносит лишь временную радость, а после – всепоглощающую пустоту, и душа никогда им не насыщается. Нужно больше и больше с каждым разом, а когда доходишь до края пустоты, остается только безумие или смерть. Без Бога ей было бы нечем и не за чем жить. И никто не удержал бы. Другие живут для семьи, для карьеры, для равномерного получения удовольствий, для служения ближним. Она живет потому, что нет другого выхода. Теперь, когда знаешь, что и смерть – не выход. Но и для Бога жить так сразу не научишься, хорошо, если ощущаешь Его присутствие в своей жизни постоянно. Итак, семья или монастырь? Одиночество без подвига любви не оправдано. Без креста в Царство Божие не войти. Ах, это беспощадное православие! Слишком много до неба ступеней…
Она опять посмотрела сквозь стекло двери вниз. Он исчез. Сердце ухнуло, и через несколько секунд наступило облегчение. Так лучше. Все к лучшему. Она решила подождать еще несколько минут, а потом пойти на остановку. Вечером они с Арсением куда-нибудь сходят или останутся дома и поужинают пиццей собственного приготовления. Не успела она пожаловаться на отсутствие друзей, как Арсений заполнил ее жизнь настолько плотно, что порой утомлял. Ей все быстро надоедали, а право остаться одной и закрыть за собой дверь было для нее священным.
Нет, он не ушел! Видимо, заходил в кафе, искал ее там. Хоть бы не додумался искать в торговом центре! Она мысленно прикинула пути к отступлению – туалет на втором этаже вполне годится. Эта нежная чайная роза в его руке предназначается ей. Той, которая прикидывает пути к отступлению якобы для его же блага. Той, которая готова растоптать его чувства и плюет на его жизнь. Той, которая не стоит и гвоздика в подошве его «гриндерса». Той самой, которой он вечером напишет и спросит, что случилось. И ни в чем ее не обвинит, не упрекнет, не выразит недовольства. А ведь ему там холодно без шапки, да еще с этой розой… небось думает, что она стукнулась головой о шкаф, примеряя многочисленные наряды, чтобы ему понравиться и получила сотрясение мозга. Или разбилась насмерть в маршрутке, пока ехала. Или что-то случилось в семье, а позвонить ему она не могла, так как не знает его номера и не оставила своего. Будь она дипломатичней и человеколюбивее, выбрала бы любой из предложенных вариантов для лжи во спасение. Но она скажет ему все честно. Безжалостно, открытым текстом.
Мне хватит своего креста, и я не стану взваливать его на тебя.
Он направился к торговому центру, а она стремительно шагнула к эскалатору и вножную преодолела все ступеньки, отделяющее ее от спасительной дамской комнаты. Скорее всего, он осмотрит только первый этаж – не будет же он искать ее по всему зданию! Если так, то придется сидеть здесь долго.

Он шел домой, мучаясь вопросом, почему же она не пришла. Он так ждал этой встречи, так нервничал, так мечтал о ней, что теперь готов был с досады дробить кулаками асфальт. Вдруг что-то страшное случилось? Он находил кучу оправданий для нее, но сердце подсказывало, что она просто передумала встречаться с ним. Она просто не пришла и не смогла его об этом предупредить. Или предупредила? Он ведь не выходил в контакт, может, она оставила ему сообщение? эта мысль дернула какой-то нерв в его обмякшем строении и на мгновение, поддавшись импульсу, он чуть не бросился домой бегом, но так же неожиданно спохватился. Даже если она писала ему – что это изменит? Она все равно не пришла. Так ли важно почему? слабость и безразличие затмили весь окружающий мир и приглушили душевные вопли.
Вдруг женский голос громко произнес его имя. Тот же импульс, что и минуту назад, заставил его резко обернуться. Позади стояла хрупкая девушка среднего роста, с серыми глазами и веснушчатым лицом. Одета она была в белую приталенную куртку и черные брюки, заправленные в лаковые черные сапоги на небольшом каблуке. На голове ее была белая вязаная шапочка, из-под которой выбивались рыжие прямые волосы.
— Галя?!
Она изменилась так, что он едва узнал ее.
— Вижу, не сразу вспомнил! – она рассмеялась и протянула ему руку. Он схватился за нее, как за спасательный круг, притянул Галю к себе и крепко обнял. Ему было все равно, что она подумает. Он до слез радовался встрече с родным и близким человеком, которым Галя больше не была, но прошлое не так легко изглаживается из памяти. Он всегда вспоминал о ней с теплотой и улыбкой и знал, что больше такой теплоты в его сердце не будет. Возможно, появится другая, но именно такой, которую вызывала Галя, уже не испытать.
— Как хорошо, что я тебя встретил! – засмеялся он. – Именно сейчас, у меня даже есть для тебя подарок!
Он протянул ей розу, радуясь, что цветок не обречен медленно вянуть в его захламленной квартире, а останется в хороших руках.
Галя поблагодарила за розу и больше ни о чем не спрашивала. Он знал, что когда хотела, она умела быть чуткой.
— Что ж в гости не заходишь? – спросила она.
— Да как-то неудобно без приглашения… — замялся он.
— Ой, да перестань! друзьям приглашений не нужно! Пойдем прямо сейчас, если никуда не спешишь. Я вышла в магазин, пока Вовка спит.
— Не боишься его одного оставлять?
— Только пока спит, — улыбнулась она, — как правило, я успеваю прибежать до его пробуждения. Так что пойдем быстрее, пока он не начал кричать и плакать, а то потом не успокоишь!
— Шумный он у тебя? – он решил поддержать не слишком интересный разговор. Чужие дети его не трогали, и он никогда не горел желанием увидеть Галиного карапуза. Все чужие на одно лицо в младенчестве.
— Да, ужасно. Беспокойный, крикливый, вездесущий. Глаз да глаз за ним нужен.
Они с мужем снимали квартиру недалеко от дома Галиных родителей. Это удобно – в случае надобности Марья Семеновна могла присмотреть за внуком.
— Ты еще в декрете? – спросил он, чтобы заполнить паузу.
— Да. В августе выйду на работу. А может и не выйду, — Галя опять засмеялась. Он отметил, что смех ее тоже изменился – или это при старом друге у нее появлялось ощущение скованности? А может, сама жизнь перестала располагать к открытости.
Посреди единственной комнаты были разбросаны игрушки. Детская кроватка стояла у окна. Судя по тишине, ребенок еще не просыпался. Галя провела гостя на кухню и предложила пообедать. Он согласился только на чай и почувствовал себя неловко, оттого что ничего не купил и даже маленькому нечего подарить. Но Галя не обратила бы на это внимания – для нее всегда было естественно ходить в гости с пустыми руками или покупая что-то, съедать по дороге половину.
— Муж на работе?
— А где же! Вернется не раньше пяти. Ты-то как? расскажи, чем занимаешься, как живешь, — поставив чайник, Галя села за стол.
— Да все тем же, — туманно ответил он, — работаю, тренируюсь. Еще полюбил рисовать мультики, но редко этим балуюсь, потому что глаза очень от компа устают.
— И не говори! У меня глаза просто на лоб лезли от компьютерной работы! И спина болела.
— Да, спина тоже побаливает.
— Слышала, что с Леной вы расстались…
— Да. А кто донес?
— Почему донес? У нас большая деревня, все уж знают. Но не переживай – такой парень в одиночестве не останется!
— А я и не переживаю даже если останусь, — отозвался он.
Она молча вздохнула. Чайник засвистел. Галя завозилась с кружками, печеньями, ложками. гость молчал, и ей пришлось взять инициативу в свои руки. Она рассказала, чем занимается ее муж, как они проводят время всей семьей, с кем из одноклассников она общается, кого часто видит из «маминой школы» (то есть из его одноклассников), предложила показать фотографии малыша. Он вежливо согласился. Галя ушла в комнату и вернулась с огромной стопой фотографий.
— Я думал, они у тебя на компе, — удивился он.
— Нет, мы многие печатаем. Так все-таки интереснее.
Он рассеянно перебирал снимок за снимком, где Вовка был запечатлен во всех мыслимых и немыслимых ракурсах, состояниях и одеяниях. Потом стали мелькать мамаши с другими детьми – вероятно, товарищи по прогулкам.
— А это Наташка Дятлова что ли? – он развернул к Гале фото одной из женщин.
— Да. Теперь она не Дятлова, а Соболева. А рядом Иринка – теперь Семушкина.
— Их не узнать, — Галя по сравнению с ними выглядела как мисс мира.
— Все меняются, — она развела руками, — мне вот интересно – почему, когда мы были вместе, ты так и не отрастил волосы, но стоило нам расстаться – каким красавцем стал, а!
— Дааа… — он замялся, вспомнив Олю и ее геев, — это тоже от большой любви. Назло одной бывшей подруге.
— Во как! Такая у нас любовь – ничего ради, но все назло.
Он усмехнулся.
Из комнаты донесся детский плач, и Галя, извинившись, ринулась на зов. Он же стал перебирать фотки с удвоенной скоростью, изредка останавливаясь на некогда знакомых лицах. С ума сойти! А парни тоже не лучше – пупки распустили, репы наели, а некоторые и облысеть успели. А еще тридцатника нет…
— Ну не плачь, — Галя с Вовкой вошли в кухню, — радоваться надо, познакомишься с таким человеком!
Малыш перестал надрываться, с любопытством уставившись на незнакомца. Незнакомец же с не меньшим любопытством рассматривал Вовку.
— На, подержи, — Галя осторожно передала сына старому другу, — не бойся.
Он взял малыша на руки как хрустальную вазу. Раньше ему не доводилось видеть детей так близко, да еще таких маленьких. Впрочем, Вовке было почти два года. Он наверняка уже умел ходить и что-то говорить, но от встречи с волосатым дядькой утратил незакрепленные навыки.
Он пристроил Вовку поудобнее на руках и стал вглядываться в его чистое, светлое личико и с удовольствием отметил, что малыш похож на Галю. Наверное, не так приятно было бы созерцать черты незнакомого мужчины, отразившееся в лице этого мальчугана, который… да, который мог бы быть его сыном. Его и Галиным. Эта удивительная тайна жизни, величие мудрости Божьей, воплощение света, почти ангел сейчас лежал на его руках, и казалось, готов был проглотить его своими синими глазами.
Все трое молчали, словно боясь спугнуть нежность мига. Он опасался растревожить малютку незнакомым голосом и даже вибрацией, которую ребенок обязательно почувствует. Он не хотел слышать его плач, он был счастлив этой тишиной. А еще этот малыш напомнил ему о снах. О ней. Об общении душ, для которого довольно и взгляда вместо тысяч слов.
Галя тихо присела рядом и взяла свою кружку с остывшим чаем.
— Ты ему понравился, — тихо сказала она, ближе наклонившись к его уху.
Он чрезвычайно обрадовался этому обстоятельству и окончательно поверил Галиным словам, когда малыш улыбнулся ему.
— Он тебе, наверное, надоел, давай я его заберу, — засуетилась Галя, — ты так и чаю не попьешь!
— Не волнуйся, он мне совсем не надоел. Замечательный мальчишка! На тебя очень похож.
— Да, многие отмечают….
Ее фраза будто оборвалась. Возможно, Галя подумала о том же, о чем думал он несколько минут назад. Интересно, думала ли она об этом еще до рождения сына? Еще раньше? И как часто потом? Почему-то он был уверен, что такие мысли неоднократно приходили ей в голову.
— Обычно в половине пятого мы идем гулять. Можешь составить нам компанию, — предложила Галя все тем же шепотом.
Ему нравилось держать на руках ребенка, нравилось на него смотреть и ощущать от него почти осязаемую волну чистоты и света. Но общество Гали начало тяготить его. Им решительно нечего сказать друг другу, а молчать вместе они больше не могли. Видимо, та нить, что связывала их души, разорвалась навеки. Остались воспоминания, отголоски прошлого, общие знакомые…
— А помнишь, как в такую же осень – кажется, были каникулы в начале ноября, мы с тобой виделись почти каждый день, ты играл на пианино, а я лежала на диване у тебя в гостиной и слушала?
Так часто бывало: стоило только подумать о чем-то, как Галя высказывала ту же мысль, но с противоположным знаком.
— Помню, — он улыбнулся, — дивное было время. Я ведь играл даже гаммы. Обычно их никто не выносил, включая меня самого…
— А мне они нравились! – шепотом воскликнула Галя. – Как будто каждый нерв разглаживается и выравнивается. Меня это успокаивало и приводило мысли в порядок. А еще мы пытались прочесть Шопенгауэра с монитора, помнишь? У меня тогда был интернет, и я скачивала книги…
А он приходил к ней и слушал, как она читала, потому что книг таких было не найти. Сейчас они есть почти в любом книжном, да и интернет в каждом доме.
— По-моему он жутко нудный, и мы не прочли и половины, — припомнил он, — за годы учебы я пытался читать его снова, но не пошло.
— У меня тоже.
Сколько они пережили вместе, если хорошенько припомнить! Концерт «Арии» еще с Кипеловым, когда они приезжали в их город, а через год развалились. На том концерте в цирке была такая страшная давка, что он потерял бутылку спрайта, которую ребята предусмотрительно купили на случай жажды и доверили ему. Он держал бутылку за горлышко, пока давка не стала плотнее и кто-то не пихнул его локтем в живот. Казалось, все металлисты города втиснулись в маленькое фойе, и дверь на улицу не закрывалась, принимая все новых. От сквозняка у него окоченели пальцы, поэтому он сам не заметил, как выронил спрайт. Было жутко неловко перед ребятами, но бутылку в такой толкучке никто уже не смог найти. А народ все прибывал, и в конце концов давка стала нестерпимой. Галя схватила его за капюшон и обернувшись, он увидел, что ее прижали дверью. Кто-то еще умудрялся распевать «волю и разум». Он с силой рванулся сквозь толпу, чтобы вытащить полузадохнувшуюся Галю из-за двери. На «Короле и шуте» двумя месяцами раньше такого и вообразить было нельзя, хотя народу собралось немало. Но концерт «Арии» стоил всех мучений, хоть собравшиеся еще и не знали, что он один из последних в старом составе, и многие больше никогда не увидят любимых музыкантов вместе.
Позже они побывали на куче концертов и зачастую радовались, что вернулись домой живыми. Они были провинциальной молодежью, которую редко баловали зрелищами и хорошей музыкой, публика тогда еще не бесилась с жиру. Каждый приезд мало-мальски стоящей группы был праздником. Галя даже собирала все билеты в шкатулку, и когда он узнал об этом, тоже стал собирать, хотя до того момента спокойно их терял или выбрасывал. Теперь же они представлялись ему чем-то дорогим. Галя оказалась права в своей прозорливости: вся наша жизнь соткана из воспоминаний и возможно, они — наше главное сокровище. Разумеется, при наличии хорошей памяти и некоторых вещдоков.
Когда он только помышлял о переезде в столицу, он с замиранием сердца думал, на скольких концертах сможет побывать, сколько новой музыки услышать и насколько спокойнее обстановка в тамошних клубах, где почти каждый вечер хоть кто-то играет. Но перебравшись в столицу, он с ужасом понял, что вовсе не хочет ходить на концерты каждый вечер. Огромный выбор и доступность вовсе не означает качество. Хорошей музыки было валом, но по-настоящему любимыми так и остались лишь несколько групп.
— Я сто лет не была на концерте! – Галя опять прочла его мысли. – А ты?
— Тоже давно. Да и не тянет особо.
— А я хочу, очень!
— Не знаю. Просто чтобы оторваться – по-моему, мы это переросли. Абы на кого идти не хочется. Я даже не знаю, кого бы именно сейчас хотел послушать и на кого еще посмотреть. Почти всех своих любимцев живьем видел и слышал, хочется чего-то нового.
— А я совсем засиделась и не привередничаю, — вздохнула она, — ну что, пойдем с нами? Мы только покушаем, оденемся и будем готовы.
— Нет, Галюш, извини, мне надо еще пару проектов доделать, — сказал он, вставая из-за стола и сдавая малыша на руки матери. Воспоминаниям лучше придаваться в одиночестве, а совместное обгладывание костей прошлого надоедает через пять минут.
— Ну что ж, — она вздохнула, хотя вряд ли ожидала другого ответа, — может, как-нибудь еще встретимся. Звони, заходи.
— И ты тоже.
Оба знали, что никто никому не позвонит и тем более не заглянет в гости, но мало у кого хватает смелости прямо сказать о том, что прошлое надо оставить в прошлом, а если и хватает – другие считают это бестактностью. В этом мире даже с друзьями честным быть грубо.

autumnОн прислушивался к себе пока шел домой и размышлял. Сколько лет назад он мог создать такую семью? Любимая жена ждала бы с работы, а по вечерам он возился бы со своим сынишкой, возможно и не с одним. Галя не превратилась в толстую тетку после родов и вообще отлично выглядит. Материнство зажгло в ее глазах величественный, но мягкий свет, сделало черты лица плавными, а улыбку лучистой. Она больше не была той непоседливой девчонкой, которую он знал и любил, а потому не был уверен, что смог бы полюбить новую Галю так же. Но, пожалуй, если бы это была его Галя, он бы принял любые перемены. Почему же не смог сделать этого раньше, почему так легко пробросался казалось бы настоящей любовью и так небрежно выпустил ее из рук, из объятий? Он не хотел объяснять все молодостью и глупостью – сам ведь кичился, что для такого сопляка много пережил и рано повзрослел. Как ему теперь казалось, дело в стереотипе, старательно навязанном обществом, но неясно кем конкретно: идеал недостижим, но к нему надо стремиться. Всегда можно найти лучше, мужчина ищет всю жизнь. Поколение, воспитанное на игрушках-тамагочи: можно купить новую жизнь. Не устраивает – брось, найди другое. Он уже думал о том, что следующее поколение будет относиться так не только к любви, но и к собственной жизни: у них с детства есть компьютер, где в каждой программе возможна отмена действия. Они будут жить начерно, не заметив, как и за чем прошли их жизни, словно будут еще кучи других, где можно все исправить, выработав для себя концепцию идеала.

Но кто же тогда знал, что в погоне за идеалом истончается сама способностью любить! От добра добра не ищут – гласит народная мудрость, только кто их слушает в наш компьютерный век! И вот результат: поблек твой свет, и взгляд потух, истаскана душа. А любовь-то была совсем рядом, возможно единственная в жизни. И только теперь понимаешь, что мудрость не в поиске идеала, а в распознании того прекрасного, что было у тебя и в умении его удержать и сохранить. Но уже несколько поколений плодят безразличие – перепробовав друг друга в поисках идеала и слишком поздно поняв, что его не найти, останавливаются на чем попало и терпят друг друга не из любви, а из равнодушия. Или из боязни одиночества. Каждое последующее поколение будет рождаться с уже потухшим светом и истасканными душами. И тем охотнее пробрасываться своими ненужными жизнями. Пустым существованием безбожников, никогда не знавших любви.
Подводя итог своим невеселым мыслям, он обрадовался тому, что хоть сейчас все понял. В голове крутилась песня Никольского «я сам из тех» и слова собственного сочинения: Господи, спасибо, что я все-таки узнал о Тебе…
И еще он благодарил Бога за то, что Галя подвернулась ему в такой момент. Что бы он делал один, после этой неудавшейся встречи? Довел бы себя до паранойи мрачными мыслями. А так, он спокойно шел домой в надежде найти сообщение, а в случае отсутствия оного – написать ей самому. Главное, быть вежливым и не давить на нее, не пылить, не брякнуть лишнего. Писать письма – искусство, которому мы уделяем слишком мало внимания, а потом удивляемся, почему теряем близких. Он давно понял, что горячиться можно и в сети. Наговорить устно того, о чем потом жалеешь даже менее вероятно. Во всяком случае, ему было проще удержать язык за зубами в присутствии реального собеседника, чем удержать пальцы подальше от клавиатуры в одиночестве. Казалось бы, должно быть наоборот – никто не торопит, можешь ответить хоть завтра, подумай, взвесь все. Но именно в сети он срывался. Заметив это за собой, он стал внимательнее, и такая вдумчивость даже при интернет-общении оказалась еще более обременительной, чем при общении живом.
Два письма! Сердце радостно подпрыгнуло и забилось с утроенной скоростью. Одно сообщение было от Сашки, другое – от Ильи, коллеги по работе. От нее ничего. Ни слова.
«Почему ты не пришла? Я ждал тебя больше часа. Что-нибудь случилось? Или я все-таки не узнал?» – написал он. Последняя страшная догадка мучила его еще во время ожидания.
Она появилась в сети только в шесть. До того времени он оставил страницу открытой, ждал.
«Прости меня, если сможешь, — ответила она, — я никак не могла тебя предупредить о том, что передумала. Нам незачем встречаться. Пусть все будет как есть. Это всего лишь дурацкие сны».
Прочтя последнюю фразу, он подскочил на стуле и задохнулся от негодования. Это всего лишь дурацкие сны?! Как она может говорить такое после всего? Неужели для нее это – правда? Нет, она сама себе не верит, конечно… она просто больна, у хроников осенью обострения, наверняка ей очень плохо. Только и всего. Не стоит ломать дрова, подожди, подожди…
Он порывисто отъехал от стола на середину комнаты, посидел какое-то время с закрытыми глазами, запрокинув голову. Так далеко, как только возможно, чтобы даже сквозь пелену век не уловить мерцание монитора. Потом медленно встал и поплелся на кухню. Открыл холодильник и выудил недопитую бутылку водки. Давно она здесь стоит, еще Сашка приносил, намереваясь вылечить его от хандры после разлуки с любимой женщиной, и как ни пытался он донести до Сашки, что Лена никогда не была его любимой женщиной, до того не доходило. В тот вечер они много выпили, начав с вина, как культурные люди. Общение пошло намного легче, настроение улучшилось, сердце отогрелось, но в глазах не темнело и желаемого эффекта не получалось. Тогда Сашка сбегал за водкой и выпил большую часть. Он же всегда инстинктивно прекращал пить, как только чувствовал себя нетрезвым и продолжал возлияния только после наступления ясности в голове и перед глазами. Видя, как от пьянства опустилась мать, он боялся скатиться в ту же пропасть. А Сашка опьянения не чувствовал – его все «не брало», и он пил и пил до тех пор, пока в один прекрасный момент его не начинало тошнить. В тот вечер он блевал в два захода.
— Это так тебя не берет? – со смешком спросил он.
— Да, вааще ниче не чувствую. Не берет! Только потом желудок возмущается – он у меня с детства слабый. А теперь еще гастрит.
Вот и осталась бутылка с тех пор. Он плеснул живительной влаги в стопку и залпом выпил. В полупустом холодильнике нашлась докторская колбаса, которой он и закусил, отпилив два неровных куска. Дурацкие сны… всего лишь дурацкие сны! Подожди, подожди… не ломай дров! – истошно вопил внутренний голос, пока его носитель возвращался к компьютеру и устраивался в кресле на колесиках.
— Я подожду, ничего обидного писать не буду. Только скажу вот что…
«Наверное, ты права. Это всего лишь дурацкие сны. Мне показалось, что я впервые встретил близкого и по-настоящему родного человека. Знаю, идиот. Но все же больно, что я так ошибся».
Через несколько минут на экране появились строки:
«Ты и во сне выдал желаемое за действительное. Когда-нибудь ты меня простишь и поймешь, что так лучше. Для тебя же. Прощай».
Ну нет, прощаться он не собирался. Ему было что сказать! И он скажет, а она прочтет – хоть завтра, но прочтет. Или у нее хватит жесткости убрать его из друзей и не читая удалять сообщения? Теперь он ничему не удивится.
«Знаешь, больше всего в детстве меня бесила фраза: поймешь, когда вырастешь. Наверное, я так ничего и не понял или забыл, что именно должен был понять, когда вырос. Поэтому в любом случае твой урок не будет иметь смысла – материал надо закреплять по ходу, а если его сразу умело объяснили, то и в будущем ничего понимать не придется. Мне все-таки хотелось бы знать причины твоей непоследовательности, хотя я понимаю, что ждать последовательности от женщин бессмысленно. Не обижайся, так и есть. Зачем было появляться в реальной жизни, когда в твоей власти было остаться лишь сном? Чтобы вот так все закончить? Я чувствовал, что ты не хочешь этой встречи, но тогда надо было сразу сказать, что пока ты к ней не готова. Этот пресловутый интернет не так уж плох, когда умело им пользуешься, правда? Мне не хочется сейчас перебирать все возможные и невозможные причины твоего отказа от меня, но парочку все-таки приведу. Если я неправильно угадал, поправь меня, не стесняйся писать все, как есть.
Итак первая: если ты волнуешься из-за своего нездоровья и не хочешь осложнять мне жизнь этим – знай, что я теперь тоже нездоров. Мне сейчас очень плохо и больно и поскольку я еще не научился с этим жить, рискую превратиться в куда более сопливого нытика, чем любой хроник. Ты мало знаешь обо мне, но всегда можешь узнать больше, если захочешь. Моя жизнь была далека от идеальной, и с шестнадцати лет мне приходилось о ком-то заботиться, поэтому я не привык быть центром вселенной и бегать от чужих страданий, как от проказы. Часть вторая – осложнять мне жизнь. Прости, а что нам делать с этой жизнью? Не исключаю, что у тебя есть сногсшибательные планы, но мне счастье видится в простом стяжании любви, как ни высокопарно звучит (или читается). Я считал, что мы можем научить этому друг друга. Сейчас моя жизнь настолько проста и бессмысленна, что не мешало бы ее хоть немного осложнить, а лучше с пользой для души. Причина вторая: ты боишься, что наша встреча повлечет за собой коренные переломы в твоей жизни. Не накручивай раньше времени – мы даже не видели друг друга. Мы, кажется, сошлись на том, что неплохо было бы просто встретиться и пообщаться. Причина третья: то, что ты хотела мне сказать. Опять же, каленым железом вытягивать твои тайны никто не собирается. Мне все равно, что с тобой было раньше — важно, что теперь. Четвертая: ты возомнила себя последней грешницей и считаешь меня крайним неофитом, которого надо как ребенка оберегать от внешних воздействий антихристианской среды и соблюдать гигиену души. Я признателен тебе за заботу, но согласись, грош цена такой вере, которая надламывается от дуновения ветерка.
Ты сильный и умный человек, меня самого тошнит от тона этого послания – будто я разговариваю с ребенком или умалишенным. Знай, что я ни в коем случае не хочу тебя обидеть или причинить тебе боль. Но пойми, что бегать от меня – никуда не годится. Складывается впечатление, что я тут вообще не при чем – так, десятое дело, а бегаешь ты от себя. Тебе нужно во всем разобраться, разложить все по полочкам и бояться нечего. С Богом какой страх?..
Если тебе нужно время побыть одной и не видеть меня даже в сети – только скажи. Но из жизни твоей я теперь не исчезну, смирись с этой мыслью.
Не прощай, а если хочешь – до связи».

На это она будет отвечать долго. Можно выпить еще. Он опять скрылся на кухне, налил остатки водки в большой стакан и разбавил грейпфрутовым соком. Помнится, Сашка говорил, что именно грейпфрутовым хорошо разбавлять водку и вермут. Или колой, но ее сейчас не было.
Все реакции организма были ожидаемы – от беспричинного почти истерического смеха, до частичного выпадения из реальности. Но до тошноты алкоголем он себя никогда не доводил и не собирался. Что ж, пора вернуться…
Ответ был не столь длинным:
«И не прощаешь, кстати? Ты во всем прав. Все причины верны. Я глупая жестокая баба, как и большинство из них. Читая твое письмо, чувствую себя последней дурой, потому что надо додуматься- упустить такого человека! Да еще добавить ему боли. Я так виновата перед тобой, что мне нет прощения. Я не знаю, чего я хочу и всего боюсь. Скажешь – это от маловерия и будешь прав. Но прости меня, чтобы я могла спокойно причаститься. Эта боль, которую я причинила тебе, стала последней каплей, я больше не могу со всем этим жить. А после видно будет».
* * *
Арсений давно ушел, и она вновь осталась одна. Вечер прошел бестолково. Сеньку так напугал вид подруги, что он потерял дар речи, хотя обычно его не надо просить что-то рассказать. Говорить пришлось ей, когда она почувствовала себя виноватой в том, что человеку придется терпеть ее такую весь вечер. Он, конечно, сам напросился в гости и в любой момент мог уйти, но ни за что не сделал бы этого, считая своим долгом выпытать все детали о состоянии подруги и помочь хотя бы своим присутствием. Они по-разному смотрели на многие вещи: в ситуациях, когда ей не хотелось никого видеть, Сенька был рад компании и дружескому участию. Но она не желала возвращаться к этому дню, а тем более дальше – к общему состоянию за последние полгода. Поэтому она говорила о том, как вчера купила наушники, а сегодня – перчатки и шапку, какие фильмы посмотрела. Минут на десять ее хватило. Арсений ошеломленно молчал, подносил ко рту кружку с чаем, как робот, и смотрел в одну точку. Она не хотела лезть в интернет пока он здесь и ввязываться в переписку, когда кто-то смотрит в монитор через плечо. Хотелось остаться одной и проверить почту. Терзания и чувство вины подкатили не сразу после приезда домой. Какое-то время она попросту запрещала себе думать об этом, не впуская глубоко в душу раскаяние и прочие гигиенические чувства. Именно в присутствии Арсения вся тяжесть собственной слабости обрушилась на нее. И пока он механически вливал в себя чай, эта тяжесть крепла, густела, уплотнялась, и начала нестерпимо давить. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не расплакаться. Заметив, что она окончательно замкнулась, Арсений ушел. Большего доверия от нее не добиться, он все давно понял.
Оставшись одна, она включила компьютер и, найдя сообщение, наконец дала волю слезам. Она читала и отвечала, все еще захлебываясь. Хотелось написать огромными буквами: перестань, я все равно тебя не стою, я такая дрянь, такая сволочь, я так себя ненавижу!
Если бы можно все вернуть назад, если бы он только предложил – она бы сорвалась с места и поехала к нему, не раздумывая. Ей хотелось оказаться рядом с ним, обнять и утешить, вымолить прощение и пообещать никогда больше не причинять ему боли. Чтоб все было как во сне. Но он злился, хоть и держал себя в руках, что восхищало. И это лишь внешняя сторона. Она и предположить боялась, что творится в его душе. Наверняка, он не хочет видеть ее и больше не сможет ей доверять. Интересно смотреть фильмы, в которых один необдуманный шаг ломает жизни нескольких персонажей, но ни разу не доводилось шагать так самой. Все бывает впервые и во всем может найтись польза. Вот и обнаружилась по ходу переписки. Что на нее нашло? Как она могла закрутиться и забыть о самом главном? Все так очевидно и так, по сути, просто…

«Прощаю. Искренне и с удовольствием. Но больше так не делай, ладно? Причастись спокойно, ни о чем не волнуйся. Буду ждать тебя. Сколько нужно. Сколько скажешь. Храни Господь!»
Но отделаться от меня тебе не удастся. Я знаю, хоть и приблизительно, где ты живешь и если нужно, буду околачиваться там каждый день, пока не встречу тебя. Что бы со мной сталось, если б я от всего так быстро отказывался! Если бы на все махал рукой и пускал на самотек? Самотек и воля Божья – разные вещи, я их никогда не путал. И теперь буду долбиться о стены твоей жестокости и холода, пока не достучусь до сердца, пока ты не перестанешь бояться, пока не поверишь в меня и в себя. Я буду ждать сколько угодно. Я буду искать тебя всюду до самой до смерти. Смерть стоит того, чтобы жить…

Осень — 2011

Related posts:

Архивы

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

http://borodulinakira.ru © 2017 Оставляя комментарий на сайте или используя форму обратной связи, вы соглашаетесь с правилами обработки персональных данных.